Клер сочла себя достаточно отомщенной за допущенную по отношению к себе невежливость. Она все еще надеялась, что рано или поздно все-таки приучит соседку здороваться. Повернувшись к почтовым ящикам, вскрыла свой и принялась изучать его содержимое. Женщины за ее спиной немедленно возобновили переговоры. Мадам Куртуа изумлялась чрезмерным гонорарам консьержки, на что та возражала, что брала бы гораздо меньше, если бы жильцы дома чаще обращались к ней за услугами.
— А вы спросите у новенького с четвертого этажа! — хихикнув, предложила мадам Куртуа. — Правда, не представляю, с чего у него там вытирать пыль — у него там шаром покати!
Окна мадам Куртуа смотрели точно на квартиру Росетти. Клер обернулась и, изображая равнодушие, спросила у старушки:
— Как это, шаром покати?
Мадам Куртуа, оскорбленная эпизодом с ярлыком, смерила Клер взглядом, словно видела ее впервые в жизни. Та улыбнулась и, не собираясь отступать, повторила:
— Как это так, у него шаром покати, мадам Куртуа?
Старики всегда боятся молодых, и для пожилой дамы тон Клер и ее громкий голос прозвучали предупреждением.
— А вот так, — ответила она, — у него даже мебели нет! И на стенах пусто. Не знаю, но, может, в спальне хоть кровать стоит. А кофе он пьет из пластиковых стаканчиков.
Клер попрощалась с обеими кумушками легким японским полупоклоном и упругим шагом покинула дом.
В вагоне метро Восьмой ветки, относительно свободном в этот час, Клер уселась на откидное сиденье. Внезапно до нее дошло, что в этой жаре, в окружении молчаливых незнакомцев, ей страшно. Она глубоко вдохнула нездоровый воздух подземки. За ночь вчерашние вопросы хорошенько перепрели в ее голове, но чуда не произошло и ни один ответ сам собой не родился. Кто же он такой, этот Росетти, который даже не позаботился обставить свою квартиру? Она огляделась по сторонам и заметила, что сидящий на ближайшем сиденье мужчина не спускает с нее глаз. В конце вагона оказался еще один — этот тоже посматривал на нее, но скорее равнодушно, попутно листая «Паризьен». Напротив устроилась парочка польских туристов в вышедшей из моды одежде. Они на самом деле целуются или только делают вид? А черноволосая толстуха в ярко-синем спортивном костюме? А старик в кепке, в глубине вагона, спит или притворяется? Беспристрастный судья всех штучек, какие любило выкидывать ее собственное воображение, Клер, конечно, отдавала себе отчет в том, что все это — признаки надвигающегося приступа паранойи. Она решила выйти на следующей же остановке, просто проверки ради. Но чудовищное бремя привычки словно пригвоздило ее к сиденью. Она продолжала следовать обычным маршрутом: направление «Мадлен», пересадка на линию «Мэрия Исси», до станции «Севр-Бабилон». Такой уж она была, что тут поделаешь.
Клер вынула из кармана записку Ишиды, понюхала ее и перечитала еще раз. «Он надо мной издевается», — сказала она себе, разозлившись на самое себя и свои надежды на то, что обнаруженное на пороге квартиры письмо окажется любовным посланием. Она прикрыла веки и увидела, как на черном фоне движется ее японский друг в кимоно, неся в руках, как Саломея голову Иоанна Крестителя, ее собственную голову, белую как снег. Она открыла глаза, изгоняя видение, и обнаружила, что состав пассажиров почти полностью сменился — из прежних осталась только парочка из Восточной Европы. Она чуть не прозевала свою остановку и выскочила из вагона на станции «Мадлен» в последнюю секунду.
Кристиан Дитрих делил роскошную квартиру с психоаналитиком, который придерживался стратегии, согласно которой его пациенты не таились друг от друга. В то утро к нему на прием явился молодой человек с повадками денди — похожий на девушку и чрезвычайно красивый. Клер на память сразу пришли фантастичные образы Тадзио, Вертера и Юджина Гонта. В ту минуту она дорого дала бы, чтобы проникнуть в тайные закоулки невероятно сложной и загадочной жизни этого парнишки, сидящего с измученным видом. Дверь кабинета открылась, выпустив пожилую даму, за которой шел, провожая ее до выхода, темноволосый мужчина. «Мой любовник», — подумала Клер и бегло улыбнулась ему.
— До свидания, мадам Вильнев. И не забудьте, пожалуйста: по утрам. Я еще раз вам напоминаю: по утрам. — Он вернулся в приемную и посмотрел на Клер: — Мадемуазель Бренкур? А вы что здесь делаете? Вы ведь не записаны?
Он покосился на парня, которому явно было глубочайшим образом наплевать и на него, и на Клер, судя по тому, с каким отрешенным взглядом он сидел, наверняка размышляя о своей несчастливой наследственности.
— Записана, записана! — не согласилась Клер. — Я звонила в пятницу вечером.
— Ну, заходите.
Она проследовала за ним в кабинет. В глазах Клер и большинства других людей он представлял собой несоразмерно огромную комнату, но Дитрих не видел в этом ничего особенного. «Работа такая, — говорил он. — И мне и пациентам надо чем-то дышать. А для этого требуется много места».
Дитрих смотрел, как она снимает одежду, одновременно набирая по телефону номер своей ассистентки:
