Я оценил в эти дни душевную стойкость матери. Не забывая ни на минуту о том, что несчастье должно совершиться, она заранее приняла его как неизбежность, уже вошедшую в жизнь.
Теперь у нее были два существования — одно там, в Казани, у постели умирающего сына, а другое здесь, в Москве, где рядом с непривычностью из ряда вон выходящего быта происходило то в нем, что она решительно отказывалась принять.
Я уже упоминал о том, что Саша, по складу своего характера, не мог оставаться надолго вне круга своих интересов.
Безраздельно оставаясь самим собой, он просто не в силах был поставить себя на место другого, даже и близкого человека.
Конечно, он знал о безнадежном положении брата и, вероятно, жалел его — но время от времени и все более редко. В конце концов он просто забыл о нем — не от бездушия, а от бездумия. По-прежнему у него часами сидел Васька Холобаев, заходили и допоздна засиживались сомнительные девицы.
Из его комнаты то и дело доносился хохот, заставлявший маму вздрагивать, а меня — беситься. Но была и особенная причина, глубоко огорчившая маму. Он не только задумал жениться, но решил отпраздновать свадьбу немедленно, в ближайшие дни.
…Конечно, это была просто вечеринка, но особенно шумная, многолюдная, с танцами, с пением под гитару. Аккомпанировал Васька, явившийся в перекрашенном мундире поручика Рейсара, а исполняла романсы тощая, рыжая, похожая на метлу певица, с которой Саша познакомился в кино «Великий немой» — в ту пору перед каждым сеансом выступали эстрадные артисты. Звали и меня. Я отказался, ушел из дома, вернулся поздно. Все еще веселились.
Мама сидела в столовой, при свете ночника, который Саша искусно устроил из свитой им толстой полотняной нитки, вставленной в стеклянную баночку.
— В такие дни… — только и сказала она. — В такие дни…
Мы были далеки, когда Катя Обухова была женой брата, и сблизились через много лет, когда она вышла замуж за Евгения Львовича Шварца, знаменитого драматурга и одного из самых благородных людей, с которыми я встречался в жизни. Всегда она была хороша, но когда в 1919 году я увидел ее впервые, она была так хороша, что я застыл, онемел перед ней в каком-то томительном изумлении.
Чехов в рассказе «Красавицы» писал, что «русскому лицу, чтобы казаться прекрасным, нет надобности в строгой правильности черт». Но в лице Кати Обуховой была эта строгая правильность, хотя ее лицо как раз можно было назвать чисто русским. У нее был высокий ясный лоб, прелестные легкие волосы, благородный овал лица, огромные, редко улыбающиеся серые глаза — и всем этим чертам придавала особенную прелесть задумчивая, неподвижная строгость. Она была выше среднего роста, чуть сутуловата, в фигуре была заметна девическая нескладность, но и это почему-то казалось трогательным. С первого взгляда было видно, что эта редкая красота не противоречит складу ее характера и ума, что она связана с ее молчаливостью, с уже тогда определившейся прямотой.
Странно было бы предположить, что она вышла замуж назло самой себе, из бесстрашия, подстегнутого стремлением к независимости, но похоже, что это было именно так. Независимость сразу же стала чувствоваться и в ее отношениях с Сашей.
Знала ли она, что со дня на день мы ждали рокового известия? Возможно, что и нет. Саша — на него это похоже — мог не сказать ей о безнадежном положении брата.
С первого дня между мамой и Катей появилась какая-то недоговоренность. Может быть, потому, что обе они были сдержанны и немногословны. Но чувствовалось в этой недоговоренности и что-то неприязненное, в особенности когда оказалось, что Катя, только что окончившая школу и не поступившая в университет, нигде не служила, предпочитая проводить целые дни дома, над книгой, вместо того чтобы помочь маме, которая по-прежнему вела хозяйство, готовила, стирала. Только свою комнату, самую большую, с окном на Тверскую, она держала в полном порядке. Впрочем, иногда, как будто спохватившись, она принималась помогать маме. Но проходил час, другой, и она либо убегала куда-нибудь, либо снова принималась за книгу.
В этот день я вернулся домой взволнованный — поссорился с новым заведующим и ушел из столовки.
За последнее время многое изменилось: на смену прежним руководителям совета старост и столовки, таких, как Лев и Захаров, появились новые, тоже дельные, но раздражавшие регламентацией — то и дело они вывешивали правила, приказы, отчеты.
Теперь столовой заведовал студент Фиттих, напоминавший мне назидательно-тупого папу Фиттиха из стихов о Максе и Морице: все у него было предусмотрено заранее, все исполнялось минута в минуту. Маленький, чистенький, розовенький. Неаккуратных он наказывал, аккуратных хвалил.
Недоразумения начались с мелочи, однако существенной для девятнадцатого года. Для обедающих он приказал делать форшмак из очищенной, а для работников столовой — из неочищенной картошки. Дядя Егор возмутился, я поддержал его, и мы оба получили выговор в приказе.
