«Перед вечером раздался звонок, вошли незнакомые молодые люди и повезли меня заниматься недобросовестным делом: читать старые и пережитые мною давно стихи на благотворительном вечере в пользу какого-то очень хорошего и полезного предприятия».
Это было как пушкинское: «Гости съезжались на дачу». С чувством освобождения от невольной вины перед декламацией, перед ученостью «Записок чудака», которая была мне не по плечу, я принялся за Блока.
Впечатление туго натянутой тетивы, с которой срывается стрела, попадающая в самое сердце, — вот что я испытал, читая очерк «Русские денди». Смысл его состоит в том, что на благотворительном вечере Блок встречает молодого человека, которого не интересует ничего, кроме стихов, своих и чужих. Он читает их и в артистической, и провожая поэта. Под музыку этих стихов начинается разговор, который напоминает суд — и на скамье подсудимых оказывается Блок, а на кафедре обвинителя — молодой человек, отравленный современной поэзией.
Истоки гибели совершенно ясны для него:
«Все мы — дрянь, кость от кости, плоть от плоти буржуазии… Если осуществится социализм, нам останется только одно — умереть… Нас меньшинство; но мы пока распоряжаемся среди молодежи: мы высмеиваем тех, кто интересуется социализмом, революцией, работой. Мы живем только стихами… Ведь мы — пустые, совершенно пустые».
И Блок, который думает, что если они — пусты, то не все стихи пусты, не решается ему возразить.
Они идут по ночному Петрограду, сильный ветер, мороз, темнота, и обвинитель в первый раз говорит не «мы», а «я»: «Мне негде ночевать».
Почему же Блок не в силах пригласить его к себе? Он боится «заглядеться в этот узкий и страшный колодезь… дендизма».
И тогда произносится приговор:
«Вы же и виноваты, что мы — такие». — «Кто мы?» — «Вы — современные поэты… Мы просили хлеба, а вы давали нам камень».
Признает ли себя виновным Блок? И да и нет. Он пишет:
«Я не сумел защититься; и не хотел и — не мог. Мы простились — чужие, как встретились».
И, заканчивая очерк, он страстно предостерегает от «русского дендизма 20-го века». В пятнадцати строках дана вся его история — западноевропейская и русская:
«У нас от «москвича в Гарольдовом плаще» оно потянулось подсушивать корни, превращая столетние клены и дубы дворянских парков в трухлявую, дряблую древесину бюрократии. Дунул ветер, и там, где торчала бюрократия, ныне — груды мусора, щепы валежника. Но огонь не унимается, он идет дальше и начинает подсушивать корни нашей молодежи. А ведь в рабочей среде и в среде крестьянской тоже попадаются уже свои молодые денди. Это — очень тревожно. В этом тоже своего рода возмездие…»
С похолодевшим от ужаса сердцем я читал и перечитывал этот очерк, стараясь заслониться от него, доказывая самому себе, что ничем не похож на «денди». Но сходство было. В самом деле, что сделал я за последние полтора года, когда неизвестная, острая, сложная жизнь кипела вокруг меня? Ничего. Я сидел в опостылевшем подотделе, а вечерами бродил по Москве с такими же бездельниками, как я, заглядывая время от времени в Кафе поэтов. В университет я заглядывал реже и реже.
Стихи, которыми я разжигал плиту, — были ли они лучше, чем стихи «русского денди»? Не все ли равно! Но он не прав, обвиняя современных поэтов — стало быть, того же Блока, Ахматову, Гумилева, Мандельштама — в том, что они нравственно опустошили его.
«Нет, это сделала не поэзия, —думалось мне, —а его отношение к ней. Он пуст, потому что стихи для него — замена дела, дурман, который помогает ему не замечать, как проходит время».
— А ты? — я спрашивал себя. — Ты замечаешь?
Время, которое он потерял, так же бесследно, напрасно прошло для меня. Между тем мне уже восемнадцать лет! Восемнадцать лет!
