Первая часть далеко не законченных записок брата заканчивается сценой, мимо которой трудно пройти. Известный Вильгельм Оствальд делил ученых на классиков и романтиков, сдержанно пользуясь литературными аналогиями и еще более сдержанно включая в свою гипотезу личную жизнь деятелей науки. В наши дни это предположение кажется безнадежно устарелым: понятие «классический» утвердилось в своей неопределенности, а понятие «романтический» давно сносилось и не имеет ничего общего с нравственным движением, охватившим европейскую культуру начиная с конца восемнадцатого века. Но наивная формула Оствальда оживает, когда я думаю о брате. Он принадлежал к тем немногим счастливцам, за которыми по пятам шла молодость, полная размышлений о совести, разуме, чести, — и мимо этой черты трудно пройти тому, кто стремится разглядеть существо его сложной натуры.
«Через несколько дней, —
пишет он, —
