Книга кончалась словами: «Еще ничего не кончилось». Ими же он мог закончить любую из своих книг. И действительно, ничего не может кончиться для писателя, который рассчитывает на то, что он всегда начинает. В начале двадцатых годов он начинал с особенным блеском. Все в мире делилось для него на две большие группы понятий: «интересно» и «неинтересно».
— Интересно, — сказал он, узнав, что я поступил в Институт восточных языков. Но вскоре я попал в другую «неинтересно».
На первом курсе, по просьбе известного С. А. Венгерова, он заполнил анкету, в которой написал, что поступил в университет с двойной целью: во-первых, основать новое направление в теории и истории литературы, а во-вторых, доказать, что венгеровское направление — ложно. В юности он напечатал книгу стихов. Одно из них запомнилось мне:
Самый способ существования был тогда для каждого из нас небывало новым. Шкловский был новее и этой новизны. Он не только размышлял, но и действовал парадоксально.
Однажды, прихлебывая чай из эмалированной кружки, он спросил Лену, не нужен ли ей сервиз. «Конечно, нужен», — ответила она, не придавая неожиданному вопросу никакого значения.
Но вот однажды колокольчик над кухонной дверью прозвенел особенно громко. Лидочка, уютно примостившаяся подле отдыхавших после обеда Юрия и Лены, открыла дверь и всплеснула руками: на площадке стоял смущенный, улыбающийся Шкловский с большим, туго набитым заплечным мешком. В руках он держал что-то завернутое в тряпку и тоже большое.
Задыхаясь от смеха, Лидочка побежала в спальню и крикнула:
— Сервиз!
— Виктор? — только и ответил ей Юрий.
Сервиз был на двенадцать персон, белый, украшенный матовым золотом, с выгравированной надписью «Rue de la Paix» на оборотной стороне каждого предмета.
— Откуда?
— Бесхозный?
— Из дворца?
Шкловский пыхтел и отдувался, вынимая соусницы, селедочницы, салатницы, тарелки.
— Очень тяжелый, — все повторял он. — Очень тяжелый.
Осталось неизвестным, откуда перекочевал в скромную тыняновскую квартиру этот великолепный сервиз. Кажется, Виктора Борисовича просили продать его, но попросить деньги у Юрия он не решился. Денег не было, и он это знал.
Почему я решил показать свои стихи Шкловскому? Потому, что мне было страшно показать их Юрию. Это были новые стихи, написанные как бы от имени моего двойника, новые и сложные. Баллада о налетчике выглядела рядом с ними, как таблица умножения рядом с философским трактатом. С необычайной остротой запомнились мне эти минуты. Шкловский жил в Доме Искусств, на углу Невского и Мойки, — вскоре я стал каждую субботу бывать в этом доме. Рядом с его комнатой — елисеевской спальней — был бассейн, выложенный безвкусными японскими изразцами — над желтыми волнами, кружились голубые чайки. Стояли гимнастические снаряды, висели кольца, на неподвижном цандеровском велосипеде никуда нельзя было уехать. Цандер был изобретателем медико-механических аппаратов.
Я прочел стихотворение, и Шкловский сказал: «Не смешно», — как будто я только и думал, чтобы рассмешить его. Я прочел второе, и он, подумав, сказал: «Элементарно». И спросил жену, приветливую блондинку с голубыми глазами: «Люся, правда, элементарно?»
Я был убит. Как? Элементарно? Нельзя было нанести мне более меткого удара.
Потом Люся стала готовить чай, а Шкловский сел на велосипед и, крутя педалями, стал доказывать, что я пишу плохие стихи, потому что ничего не понимаю в устройстве автомобиля. Он был доволен. Ему казалось, что должен быть доволен и я. Потом мы пили чай на мраморном столе без скатерти — я помню запотевшие от чашек кружочки. Люся, заметив, что я огорчен, подсыпала в мою чашку немного больше сахарина, чем полагалось по нормам двадцатого года.
…И все-таки я не смирился. Я пошел со своими стихами к Осипу Мандельштаму. Где, когда происходил этот разговор? Долго ли он продолжался?.. Я был так взволнован, что память не сохранила ничего, кроме того, что сказал Мандельштам. Следя за полетом его мысли, я понял, что поэзия не существует сама по себе и что, если она не стремится запечатлеть внутренний мир поэта, никому не нужен даже самый искусный набор рифмованных или белых строк. Тут уже не было места для иронии. Ему было важно, чтобы я перестал писать стихи, и то, что он говорил, было защитой поэзии от меня и тех десятков и сотен юношей и девушек, которые занимаются игрой в слова…
Впоследствии он написал очерк «Армия поэтов», в котором я легко узнал черты нашего разговора.
Был, однако, в Петрограде дом, где не только охотно слушали мои стихи, но обсуждали их и даже хвалили. Где чуть ли не с первых гимназических лет знали о моей склонности к сочинительству и надеялись, что когда-нибудь — кто знает — меня заметят и оценят в литературе.
