Принимая творчество как бесценный дар, он отнюдь не думает, что оно ограничивается искусством или наукой. На первое место он ставит творчество сердца. Его любимый герой — Платон Каратаев, потому что он «обладает чем-то таким, что не дано Наполеону и Александру… Счастье его — в непрерывной творческой работе, претворяющей каждого голодного пса в носителя жизни».
Эпиграфом к сочинению «Жизнь хороша, когда мы в ней необходимое звено» взяты строки из «Мистерий» Гамсуна: «Я — чужой, я чужестранец здесь. Я — каприз бога, если хотите». Мысль, подсказанная эпиграфом, развивается: живая человеческая цепь движется по законам, ею самой для себя созданным. Но вот появляются люди, которые не желают «плясать страшный танец жизненной бестолочи», — мыслители, мечтатели, безумцы. Над мертвой машинальностью жизни задумывается Гамлет — и «с тех пор в цепи бытия кровь Гамлета передается от рода к роду; и последние потомки его названы страшным именем «лишних людей». Так перебрасывается мост между Гамлетом и Рудиным. Поучительно-благонамеренная тема неожиданно перевернута — «необходимое звено» оказывается уделом избранных. Возникает и утверждается идея несходства, право на несходство, которое иногда стоит жизни людям «со слишком глубокими, слишком ясными глазами». Но «пора понять, что эти чужестранцы, эти святые бродяги земли — необходимые звенья той жизни, к которой они приближают человечество, может быть, одним своим появлением».
Слишком глубокие, слишком ясные глаза были у Тынянова, и «право на несходство» обошлось ему дороже, чем можно было ожидать. Но он и не искал легкой доли.
Это не сочинения, это — признания. Нечего и говорить о том, как обдуманно, как обреченно решен в этих тоненьких синих тетрадках выбор жизненного пути. Читая их, можно в семнадцатилетнем гимназисте узнать будущего автора «Кюхли» и «Смерти Вазир-Мухтара».
Однажды летней ночью я долго не мог уснуть, прислушиваясь к голосам, доносившимся из садика бабаевского дома. Сестра Лена лежала в гамаке, Юрий Тынянов сидел подле нее, и хотя невозможно было разобрать ни слова — да я и не прислушивался, — мне невольно пришло в голову, что это один из тех разговоров, которые решают в жизни многое, а может быть, самую жизнь.
Я уже упоминал, что сестра жила в Петербурге, и в ее возвращениях домой для меня всегда было что-то волновавшее, значительное: Петербург, консерватория, студенческие концерты, на которых сестра выступала с успехом. Нельзя сказать, что она, как Лев, не замечала меня. Случалось, что мы разговаривали, и я, осторожно хвастаясь своей начитанностью, гордился и ценил эти редкие разговоры.
В семье она считалась умницей и красавицей, и я был искренне огорчен, когда она вышла замуж за студента К. Правда, студент был «политический» и даже сидел в тюрьме, но мне казалось, что этого все-таки мало, чтобы выйти замуж за такого скучно-серьезного человека, маленького роста, слегка сгорбленного, в очках, крепко сидевших на его большом, унылом, висячем носу.
История этого первого замужества сестры прошла мимо меня, помню только, что Лена была «бесприданница», родители студента — богатые мучные торговцы — были против брака, молодые где-то скрывались, приезжали и уезжали, иногда разъезжались. История была сложная, и по маминым участившимся головным болям, по ее сдержанному лицу нетрудно было заключить, что это была невообразимо сложная сложность. «Но, может быть, все кончится теперь?» — подумал я, очнувшись под утро от дремоты и увидев Юрия Тынянова и сестру, возвращавшихся из садика с тихими, счастливыми, точно хранившими какую-то тайну лицами.
И эта сложность действительно кончилась, но сразу же началась другая. Я понял это по обрывкам разговора между Юрием и старшим братом, который с удивившей меня откровенностью советовал другу не торопиться со свадьбой…
Но Юрий торопился — и свадьба состоялась в феврале 1916 года в Петрограде. Почему-то мама взяла меня с собой. С вокзала мы поехали в какую-то дорогую гостиницу, я понял это по движению веселого отчаянья, с которым мама назвала ее, усаживаясь в сани. Возможно, что это была «Астория» или «Англетер». Она повеселела, узнав, что свободных комнат нет, и, спускаясь по нисходящей — от самой дорогой гостиницы до самой дешевой, — мы сняли комнату в номерах на Петроградской, где баба с подоткнутым передником вошла не стучась и спросила — не нужен ли нам самовар? Вместо ответа мама с веселым лицом сунула ей оставшуюся с дороги французскую булку.
