Потом обсудили конкретные детали, и Семенов принял руководство «складской» группой. В его группу вошли две роты топорковцев (сам Топорков тоже), восемь танков (два БТ, два Т-34, два Т-26 и два немецких панцера) плюс польская добровольческая группа Легостаева. Все остальные идут с основной группой на танкоремонтный завод, и, приняв окончательное решение, товарищи командиры разошлись, чтобы подготовить каждый свое войско. Наконец настал назначенный час, и, несмотря на ночь, сам пан Шиманский привел двоих проводников и почти сто поляков-добровольцев.
Познакомился, проводники: украинец (опять!) лет тридцати пяти, высокий, худой, соломенного цвета волосы и овальное лицо. Поляк, в отличие от украинца, среднего роста, но коренастый и почти брюнет (тоже, наверно, из Сандомира[177]), с квадратной челюстью и карими глазами. И целая толпа польских патриотов, причем не все они поляки, нашлись даже двое русских, трое западных украинцев и четверо белорусов с одним армянином. Последний, Геворг Осипян, оказывается, из Львова, и тоже интербригадовец. Легостаев сразу принялся знакомиться со своими бойцами. Поляки вооружены кто чем: есть и царские трехлинейки, и немецкие карабины, и какие-то чешские и иные ружья, а у львовского армянина Геворга в руках вообще «бур», ну, ружье из времен англо-бурских войн.
А оба проводника, увидев Семенова, обрадовались ему, как родному брату: оказывается, Романыч отметился в Испании под именем капитана Серхио Веласкеса. Под Гвадалахарой[178] наша троица в свое время вместе воевала против франкистов. Затем семеновскую группу к селу Армадово (у них где-то тут еще и Легионово есть) повел Ковальчук, а нашу группу повел Онищук (не Петро, а который испанец). На этом этот день закончился, начинается новый день.
Кстати, оказывается, немцы усилили гарнизон Прошкува дополнительной ротой, плюс собрали артиллерию да выкатили несколько из починенных танков. На остальные танки экипажей у них нет, если бы пехота могла воевать в танках, она бы называлась не пехотой.
За пять-шесть километров от Прошкува мы остановились, чтобы прикинуть конкретный план атаки, на дворе глубокая ночь, и потому, скорей всего, враг нас не ждет. Потому на позиции танков и артиллерии врага пойдет сотня Бондаренко. Для бесшумности копыта лошадей обернуты тряпьем, и в атаку кавалеристы пойдут повзводно с разных сторон, все остальное окружается пехотой, и пехота тоже идет по возможности бесшумно. Как только пехота входит в контакт с противником, закидываем тыл противника минами, бойцы уже сняли с машин батальонные минометы. Ротные минометы, так же как и батальонные, совместно с расчетами пехота несет самостоятельно, с той же группой идут обвязанные патронташами к 37-мм минометам лопатко-минометчики (или миномето-лопатчики?).
Танки – наша ударная сила, но они громыхают, как сотни пустых металлических бочек, скатывающихся в бесконечную каменную пропасть. Потому танки с танкистами остались позади и вперед рванут с первыми выстрелами, а до того идем в тишине, кстати, все псевдомонголы пошли в кавалерию. Даже Йигитали со своим «мечом милосердия» оказался у Бондаренки, а лучники, само собой, выбрали сотню имени Щорса и тоже стали опсищуками. Наступая, охватываем немецкие дозоры, дзинькает в ночи тетива луков, и злые острые стрелы летят в осоловевших от ночной тишины часовых: вжик-вжик.
Причем лук-то – оружие экологически чистое, ни тебе пороховых газов, ни тебе солей тяжелых металлов, ни тебе мартеновских печей. Просто мечта эколога, я бы на месте наших (современных мне) экологов провел бы эдвокаси-кампанию[179] по замене огнестрельного оружия на тетивострельное. Патрон (заряд) огнестрела шумный, вредный и одноразовый, да к тому же дорогой, на него же цветмет идет, то ли дело стрела. Выстрелил, выдернул из тела гитлеровца и стреляй снова, а если особо брезгуешь, оботри стрелу об штаны того же фашиста и стреляй уже чистенькой стрелой.
Передовые посты и секреты обходим без шума, а чего шуметь, чай, не «Свадьба в Малиновке»[180], нам признание зрителей, как собаке хромовые сапоги сорок пятого калибра. Пусть наше пришествие станет фашистам сюрпризом, как говорилось в древности, идем «аки тать в нощи».
– Хальт! – просыпается какой-то проворный фриц, но вжик-вжик, и фриц больше не мужик, ну и не человек вообще, просто труп. Но аларм (или ахтунг) свой он навел, немцы пробуждаются, и первым из МП-38 от пуза щедрой очередью угощает их не кто иначе, как бывший нацик, а теперь честный внук Петрухи Онищук-попаданец (и тоже таки украинец). Оказывается, русским нацистом был украинец, а это часто так бывает, у этих русских нацистов, фамилии у них подозрительно нерусские: Курьяновичи, Поткины, Штильмарки и т. д.
