– Почему ты, капитан, считаешь меня, воюющего за свою страну, кафиром, а себя, перешедшего к Гитлеру, хорошим мусульманином? Эмир Саид Алимхан[187], который держал твоих предков впроголодь[188] и в невежестве, значит, хороший мусульманин, а Ленин и Сталин, которые накормили нас, дали нам образование и веру в завтрашний день, кафиры? А не пошел ли ты вместе со своим эмиром и Гитлером в… (тут я наткнулся взглядом на Бусинку) в этот, как его, ну в ад.
И вообще, если я пошлю тебя на смерть, ты будешь вопить, что русские убивают узбеков, потому будем справедливыми. Легостаев, собери сюда ребят узбекской, киргизской, таджикской и туркменской национальностей, и пусть они решают судьбу своего земляка, этого гада, любителя «суверенного Туркестана».
Минут пятнадцать я матерился, тупо, грязно, скверно и совсем не по-джентльменски, у каждого джентльмена уши бы не только отвяли-завяли, но и отвалились бы на хрен (про себя, таки Бусинка же рядом, а рядом с дамой мат не комильфо). Йигитали с Мамбеткуловым проводили в это время собрание «Туркестанского комитета». А Легостаев и Абдувахоб смотрели на меня с открытыми ртами, ибо я выматерился вслух, да на трех языках: русском, узбекском и таджикском, причем ни разу не повторяясь (даже не переводя), усиливая свою «речь» немецкими и английскими фразами из порно (то-то у Аньки уши побагровели).
И тут вошли Йигитали, Болотбек, Алиджон и еще трое моих земляков-брюнетов.
– Товарищ капитан, все йигиты говорят, что этого хайвона[189] надо расстрелять, и чем раньше, тем лучше. Наши родители послали нас сюда на войну, чтобы защитить Родину и жен, матерей, отцов и сестер. Потому они, даже родственники, этого ок килинган[190] не простят ему предательства. Понимаете, у нас есть такая вещь, как джавонмарди, это переводится «молодой мужчина». Но это обозначает кодекс номуса[191] воина. Раз человек вышел на тропу войны, на «джанг»[192], то должен пройти этот йул[193] до конца. И его на этом пути может остановить только смерть. А если кто предаст Родину, переступит через джавонмарди, то он вне любых законов и его братья должны его убить, чтобы смыть позор с семьи. Только после смерти хоина[194] члены семьи могут ходить с поднятой головой. Вот поэтому мы все решили приговорить этого хоина к смерти, он не достоин жить. Тот, кто не имеет чести, тот не должен иметь жизни!
– Видишь, Легостаев, предателя следует расстрелять, человек осознанно перешел к врагу, что простительно красноармейцу, то непростительно капитану РККА, тем более земляки его, братья-мусульмане, тоже расстрел поддерживают.
– Слушаюсь, – коротко сказал Легостаев, и Абдувахоб упал на колени:
– Бубахшед рафик командир, бубахшед ахмакро, ман, то охири умрам барои ватану, барои Сталин хизмат мекунам[195].
– Барои Ватан, ва барои Сталин, хизмати ту даркор нест, фахмиди, ту хоин хасти, ту авлоди худро, Ватани худро, хокимияти худро фурухти, фахмиди[196]?
– Нега менга тожикча гапирасан, мен уриску?[197]
– Ман дигар хоини намекунам, охир ман дар шароити вазнин будам, агар ба немисхо хизмат намекардам маро мекуштан[198]. Акажон, кечирин мени, мен яшашни хохлайман, ота-онам кари охир[199].
– Бывший капитан Каримов, прекрати истерику, хватит. Ты командир РККА и с тебя спрос другой, понятно? Ну хорошо, я готов простить тебя, но только если по твоей вине не погиб ни один человек. Ясно?
– Легостаев, опросить всех остальных. Если этот человек повинен в смерти хоть одного нашего бойца, расстрелять без суда и следствия!
– Слушаюсь, товарищ комдив!
Капитан Каримов испортил мне настроение, и было слышно, как он рыдал, но не имею права я его ни защищать, ни поддерживать, предатель есть предатель. Конечно, если он не виновен в смерти людей, то возьмем простым бойцом, но если виновен, то даже если это был бы мой брат, я и тогда не имел права его защитить.
И тут мне в голову паровозом влетает мысль: это же Вахоб-немис, из поселка моих родителей. Как-то мы с дедом пошли на колхозный рынок (в году 89–90-м), и там при входе на рынок дед грубо оттолкнул мирно стоящего благообразного старика-узбека, с белой бородой. При этом дед, который до того момента для меня был воплощением воспитанности, тут выматерился очень грязно, причем примешивая русские, узбекские и еще какие-то ругательства.
Я, если честно, испугался: представьте, что ваш близкий вдруг открывается вам с незнакомой стороны, причем так радикально. Я от деда мата никогда не слышал, а тут…
Потом приехали мы с рынка, а дед вытащил из холодильника бутылку водки «Столичной», которая с длинным горлышком, нарезал огурчиков с помидорками, тоненькими ломтиками порезал холодное вареное мясо и ушел в свою комнату.
А еще через часа два мать послала меня проведать деда, а тот так и не вышел с тех пор. Я, потихоньку толкнув, открыл дверь и вошел. В углу работал телевизор «Аэлита», для нас это был какой-то раритет, дед сидел напротив телевизора и молчал.
– Дедушка, у вас все в порядке?
– Да, все хорошо. Садись, хочу извиниться перед тобой и поговорить.
