В трехэтажном нетронутом войной особняке располагается военный госпиталь. Во двор, окруженный кружной чугунной оградой, то и дело въезжают грузовые машины с красными крестами на бортах. Из них выгружают раненных на носилках, некоторые выходят сами.
У стен на ящиках, бревнах и прочих подходящих предметах сидят выздоравливающие и легкораненые, покуривают, переговариваются между собой.
Широкие застекленные парадные двери особняка открываются, и медсестры и санитарки под руки выводят группу раненых, все они с ампутированными ногами. У кого нет левой, у кого – правой. Кто-то потерял только стопу, у кого-то отняли почти все бедро. Некоторые пытаются идти сами на костылях. От стен подходят несколько человек, начинают помогать. Раненных по ступенькам ведут к трофейному автобусу и рассаживают там. Их много, человек двадцать, с ними в автобус садятся и медсестры. Последними из дверей появляются носилки, их несут две санитарки, полные, крепкие. Их румяные щеки резко контрастируют с бледным лицом совсем молоденького грузина. Его тело накрыто простыней, но видно, что обе ноги ампутированы выше колена. Носилки грузят в автобус, и он медленно трогается с места.
На лестничной площадке второго этажа докторша отчитывает санитарку. Докторша – высокая, тощая, в очках, черные волосы коротко подстрижены. Санитарка испуганно смотрит на нее снизу вверх, в ее трясущихся руках – внушительных размеров корзина с окровавленными бинтами.
– Эти люди кровь проливали, – шипит докторша. – И за вас тоже кровь проливали. И вы, милочка, если вам скажут, будете все делать: и клизмы ставить и носы подтирать. Мы теперь для этих мальчишек – последняя надежда. От нас зависит, смогут они выйти отсюда здоровыми или инвалидами, – она поворачивается к поднимающейся по лестнице Лизе Мухиной. – Лиза, голубушка, хорошо, что вы здесь, – она берет ее под руку и тащит за собой по коридору, – Лиза, голубушка, здесь ни на кого из девочек положиться нельзя. То одно напутают, то другое. Я вас очень прошу, пойдите сейчас в приемную. У нас по списку одно число больных, а коек почему-то больше потребовалось.
– Хороша, Генриетта Исааковна, – говорит Лиза и спускается по лестнице на первый этаж, заходит в небольшую комнату, где стоят несколько канцелярских шкафов и стол, заваленный бумагами.
Она садится за стол и начинает читать какие-то бумаги. Вдруг она вскакивает, бежит к двери, останавливается, бежит обратно к столу, хватает бумагу, которую только что бросила, снова читает ее, бросает и снова бежит к двери. Она распахивает дверь и бежит по коридору, больные и санитарки расступаются, давая ей дорогу. По лестнице Лиза вбегает на второй этаж, у нее подворачивается каблук, она скидывает туфлю, затем вторую, и бежит по второму этажу босиком, в развевающемся халате. Она вбегает в одну из палат, смотрит несколько секунд на лежащих на койках, бежит в другую палату, останавливается в дверях, смотрит несколько секунд и подбегает к одной из коек. Падает на колени перед забинтованным юношей, сжимает его руки.
Лейтенант Озеров медленно открывает глаза, смотрит на нее.
– Ну, вот мы и снова встретились, Лиза. Если бы вы знали, как я мечтал об этом!
Конец первой книги
