Что-то важное решаешь для своей души.
Никого не обвинял ты на краю судьбы,
что несла мятеж и войны, «Выжить бы!» — мольбы.
Знаю, чувствую, сложился в камнепаде дней
человек большой, подспорье для мечты моей
провести пред чистым взором жизнь свою, детей,
выбраться из пут невзгоды, из её сетей.
«Время трудное» винить?
Иль стараться жить?
Заглянул к нам дядя Гриша в Рождество.
Первой маме поклонился. Так светло
улыбнулся и гостинец свой достал.
— Будь здорова, — молвил тихо, — лет до ста,
красота ты моя в доме, красота!
Мама Аня была женщиной простой
и уставшей, не блистала красотой.
Но все приняли заветные слова.
Да, права оценка дядюшки, права!
И с любовью посмотрели на неё:
светит так, что мы молчим, не узнаем.
В деревеньке под Москвою
две девчушки — я и Таня.
Далеко завод с трубою,
с нами рядом баба Маня.
Стужа зимнею порою
заметелит окна снегом,
дом набьёт тяжёлой тьмою.
Лишь у тёплой печки нега.
В темноте сидеть так лихо,
стали ссориться, скучая.
Печь наладив, баба тихо:
— Может, посумерничаем?
Рады. На лежанку кучкой
сели.
— Сказку пострашней!
— Расскажу-ка я вам случай,
бывший в младости моей.
И журчит, журчит беседа.
Где рассказ, а где вопрос.
Раскраснелись непоседы.
Что им тьма и что мороз!
Посумерничать… На даче
слово вспомнила не раз.
Вновь гроза. Вот незадача:
ток отключен, свет погас.
Возмущаемся. Ослепли
телевизор и компьютер.
— От безделья лезь хоть в петлю! –
восклицаем поминутно.
А сумерничать не стали.
Не умели? Не желали.
Из далёких детских дней горестный упрёк:
«Кошку-то вы любите больше, чем меня».
Лет мне… десять? Тане — семь. Это нам урок.
Почему слова нежданно в памяти звенят?
В моих грёзах бабушки Мани силуэт.
С нами от рождения рядом день деньской.
Март. Втроём отпразднуем старины завет:
будем кликать дальних птах с солнцем и весной.
Из ржаного теста птиц нынче нам печёт.
Крылышки распластаны, хвостик нарезной.
Жаворонков с торжеством (вот какой почёт!)
мы на крыше поместим кладки дровяной.
И споём «Летите, лето принесите!»
Внучек, родная, прости, жадных до игры.
Горечь слов твоих и слёз навсегда со мной.
Ты по жизни тихо шла и свои дары
раздавала не скупясь щедрою рукой.
Помечтаю. За столом мы сидим вдвоём.
Пар над чаем, ситничек пахнет молоком.
Задушевный разговор не спеша ведём.
Ты рассказывай, пойму, в возрасте таком.
День осенний, тёмный.
Что-то мне взгрустнулось.
Приласкать кого? Вдвоём поговорить?
В омут светлой дрёмы
вольно окунулась,
ухватив видений сладостную нить.
Мамочка седая
возится на кухне.
увидав меня, спешит на ходунках.
— Посмотри, какая
шаль, — сказала глухо,
гладит.
— Шаль роскошна на твоих плечах.
Не дарила шали,
ласка не звучала.
Пожалеть? Куда там, вовсе невдомёк!
Те немые дали
пережить сначала?
Но, как говорится, близок локоток…
А тебе, день скучный,
от меня спасибо.
Горькою печалью сердце обожгло.
Больно? Это нужно.
Я бы попросила,
чтоб виденье снова предо мной взошло.
Там, в туманной, бездонной дали
нашей младости, нашей повести
две дорожки слились с каплей горести.
Покатились клубочком одним –
счастье стало мерцать перед ним.
Приручай же его и лови!
Но означились две колеи.
Они рядом бегут — параллели.
По клубочку над ними летели.
То глядят, а то отвернутся,
молча плачут, тихо смеются.
Очень разные — впрочем, свои.
А ведь к позднему времени вновь
стали близкими стёжки-дорожки.
Рядом, рядом уставшие ножки.
