Однако, уважаемый Грегорио, почему бы тебе не признать, что любовь, поселившаяся в сердцах, искупает все грехи? Почему бы тебе не принять окончательной победы доброты через братское служение, которое возвышает нас и ведёт к Высшему Отцу? Если бы мы тратили те же энергии в делах Агнца, что и энергии, потраченные на служение Драконам, не достигли бы мы цели высшего триумфа значительно быстрее?
В раздражении священник выслушал и с неприятными нотками в голосе заявил:
— Как я мог слушать тебя так долго, храня молчание? Мы здесь являемся судьями в смерти всех тех, кто растерял, растратил сокровища жизни. Как можно вложить любовь в замороженные сердца? Разве Агнец не говорил, что не надо метать бисер перед свиньями? Для каждого пастыря, сторожащего своё стадо на Земле, есть тысяча свиней — символов плоти. И если твой Учитель призывает пастырей для своего апостольства, что можем мы сделать другого, как не составлять команды из сильных рассудков, специализированных в исправлении преступных созданий, которые находятся под нашим направляющим жезлом? Драконы — это демоны-хранители физического мира, и они превосходят друг друга в предохранении от склеивания планетарных элементов. Увязанные с логикой, они не понимают навязываемого рая. Если бы любовь завоевала Землю в один миг, разрушив, таким образом, мрачные бездны с тем, чтобы возвышенный свет стал вечно сиять там легко и мгновенно, то как сознаниям львов и волков, пантер и тигров, со своей экстремальной аналогией, которую они ещё хранят в этих животных, как и душам, которые миллиардами и миллиардами населяют человеческие формы, адаптироваться к такому небесному климату? Что стало бы с раем, если бы мы не следили за адом?
Взрыв саркастического громогласного смеха последовал за этими словами. Но Губио и глазом не моргнул. С простоватым видом он ответил:
— Несмотря на это, я осмеливаюсь напомнить, что если бы мы все бросились на помощь несчастным, нищета исчезла бы; если бы мы просвещали невежд, тьме нечего было бы делать; если бы мы поддерживали преступивших закон, предлагая стимулы к обновительной борьбе, преступления были бы сметены с Земли.
Священник позвонил в колокольчик, который, как мне показалось, был предназначен для выражения его гнева, и завопил своим хриплым голосом:
— Замолчи! Наглец! Я ведь могу и наказать тебя!…
— Да, — спокойно признал ориентер. — Думаю, мне известен размах твоей власти. По малейшему приказу, вылетающему из твоего рта, я и мои спутники можем быть брошены в тюрьму и подвергнуться пыткам, и если это является волей твоего сердца, мы готовы подчиниться этому. Мы заранее знаем все неудачи, которые могли бы сдержать в этом приключении; но нас вдохновляет любовь, и мы доверяем той же Суверенной Власти, которая позволяет тебе вершить правосудие.
Изумлённый таким мужеством, Грегорио вперил свой взгляд на Губио, который произнёс со спокойной твёрдостью, уверенно пользуясь психологическим изменением момента:
— Наша благодетельница Матильда объявила нам, что твоё благородство ещё не ушло от тебя, и возвышенные качества твоего характера остались нетронутыми, несмотря на иное направление, которое ты придал своим шагам. Именно поэтому, зная о твоих личных качествах, я и обратился к тебе словом «уважаемый».
Гнев священника, казалось, стих.
— Я не верю в то, что ты сказал, — раздражённо настаивал последний, — но выражай яснее свои просьбы. Я не располагаю временем для бесполезных дискуссий.
— Уважаемый Грегорио, — скромно продолжил Инструктор, — я буду краток. Выслушай меня с терпимостью и добротой. Ты не можешь не знать, что твоя духовная мать никогда не забывала Маргариту, которой теперь безо всякой причины угрожает безумие и смерть…
Поведение иерофанта, пока он слушал ориентера, стало явно меняться, и на его физиономии проявилась тревога, которую невозможно было скрыть. Странный ореол, покрывавший его лоб, явно потемнел. В кошачьем взгляде иерофанта появилась какая-то особенная жёсткость, а его губы искривились в оскале бесконечной горечи.
У меня мелькнула мысль, что, будь на то его воля, он бы нас разорвал. Но он оставался неподвижным, несмотря на грубое и агрессивное выражение лица.