Беззвучно нашептывая что-то, выглядывал поверх бруствера Гайнуллин. Глаза у него округлились, сделались большими. Ни разу не испытав ранее боя, он с тревожным чувством ожидал его.
Застыл опытный, не раз бывавший в переделках Одинцов.
Сзади, за кручей, где находился наблюдательный пункт командира батареи, послышался свистящий рев. В небе вспыхнули многочисленные огни, поднялось и стало расти огромное темное облако.
«Катюши» ударили, — догадался Рогачев.
За каналом, по всей площади, где скопилась немецкая пехота и танки, разом вспыхнули всплески огня, беззвучно взметнулись клубы дыма. Потом докатилась, ударила в лицо упругая волна и донесся оглушительный грохот разрывов.
Залп «катюш» пришелся прямо по цели. Все живое было сметено. Земля дымилась. Огонь жадно лизал танки, и от них к небу поднимались черные столбы дыма. Из танков выскакивали люди и бежали к селению. По ним откуда-то справа стреляла невидимая пехота. Оставшиеся машины поспешно отходили.
— Бей, Казанцев! Бей! — исступленно кричал Гайнуллин.
Он метался от сложенных в штабель ящиков к орудию, поднося снаряды. Ловким заученным движением вгонял в казенник снаряды Одинцов. Он и на этот раз по привычке молчал. Однако лицо его не могло скрыть выражения азартной восторженности, какая бывает у человека, добившегося победы.
— А здорово дали мы фрицу! — Скуластое лицо Ахмета Гайнуллина расплылось в улыбке.
— Сдается мне, что это только начало, — вступил в разговор сержант, — главное впереди.
Он хозяйственно огляделся вокруг. На позиции в беспорядке лежали медные гильзы, лопаты, шинели, вещевые мешки.
— Гайнуллин! — строго сказал сержант. — Убрать гильзы. Сложить шинели и вещмешки. И за лопату!
— Есть, товарищ сержант!
Солдат бросился выполнять распоряжение командира.
— Казанцев, Одинцов, рыть щель!
Сержант по своему опыту знал, что сейчас последует налет немецких самолетов или огонь артиллерии, а может, сразу и то и другое. После этого гитлеровцы снова пойдут в атаку. Знал, что на этот раз танки у канала не задержатся, потому что саперы сумеют подорвать крутые берега и сделать для них съезды. Он был уверен в этом, как и в том, что происшедшее было лишь началом, а самое страшное впереди. Сейчас, копая скупыми размеренными движениями, он почему-то вспомнил тихую деревушку на далеком Алтае со странным названием Лепестки…
Лейтенант Рогачев только собрался пойти на огневую позицию второго орудия, как увидел бегущего к нему сержанта. Остановившись, тот отдал честь и начал докладывать: в расчете все в порядке, подбили один танк, никого не ранило, настроение нормальное, но не мешало бы поесть, потому что со вчерашнего вечера в рот ничего не брали.
— А у канала фрицы залегли, палят почем зря. Дважды по мне били, покамест до вас добрался. Кажись, зацепило даже.
Он оглядел себя, высматривая, где могла зацепить пуля.
— Ага, вот! В сумку ударил, гад!
На полевой сумке виднелся рваный след.
— Ну раз уцелел, считай, что повезло, — спокойно заметил Рогачев…
Потом налетели самолеты. Их было несколько эскадрилий. Выстроившись один за другим, они кружили над батареей, над позициями стрелкового полка и бомбили, бомбили. Судорожно вздрагивала земля.
Солдаты, тесно прижавшись друг к другу, лежали на дне узкой щели. Сверху, с бруствера сыпались на них комья земли. Бормотал что-то по-своему Гайнуллин, беззвучно вздрагивал всем телом при каждом разрыве Одинцов.
А самолеты, образовав в потемневшем небе карусель, все кружили и кружили. При каждом заходе, завывая, они круто пикировали, сбрасывали смертоносный груз и с надрывным ревом взмывали вверх.
Лейтенант услышал неудержимо нарастающий свист. Это был тот свист, при котором искушенный солдат не преминет с замиранием сердца подумать: «Вот она, моя!»
Воздух рвануло совсем рядом. Рогачев почувствовал, как что-то тяжелое медленно наваливается на него и давит, давит. «Конец», — пронеслось в сознании. Прошла долгая минута, прежде чем он понял, что жив.
Бомба разорвалась около щели, отколола земляную глыбу и завалила лейтенанта.
Рядом с ним лежал засыпанный Одинцов. Их стали поспешно откапывать.
— Одинцов! — кричал Казанцев. — Ты что? Вставай! — Но тот не отвечал. И тут все увидели маленькую, совсем маленькую ранку за ухом, из которой виднелись серовато-красный червячок мозга и струйка крови.
— Осколком, — прошептал Казанцев и стащил с головы шапку.
Наводчик был бледнее обычного, нижняя челюсть вздрагивала, на глазах появились слезы.
— А что у второго расчета? — спросил Рогачев, пытаясь разглядеть на позиции солдат. Но сколько ии смотрел туда, ничего не видел. «Неужели что-нибудь случилось?» Чувствуя недоброе, Рогачев бросился туда.
Вокруг зацокали пули. Но он бежал, не замечая опасности. Мысль о людях полностью завладела им.
Первое, что лейтенант увидел на позиции, была глубокая воронка неподалеку от орудия. Из нее струйками курился сизый дымок. У щели сидел солдат, неумело перевязывая голову сержанту, которому утром пробило пулей полевую сумку. Ремень ее и сейчас был перекинут через плечо.
