— А где его оружие?
— Сержант автомат брал, — охотно отвечает Кудайбергенов. — Говорил: веди так. Еще был у «язык» кинжал, я его брал. Никому не давал. Мой трофей, товарищ командыр.
Он протягивает тесак в металлических ножнах, с массивной ручкой. На широком хромированном лезвии готическая вязь надписи.
— Ну, раз трофей, то бери. Авось пригодится.
Нож пошел по рукам. Его разглядывают, пытаются прочитать гравировку, пробуют на палец. Конец ножа как жало, кто-то даже руку порезал.
— Найдите место, — говорю я Артемьеву, — где можно допросить пленного. Да заодно сообщите о нем в штаб полка.
— Есть! — охотно откликается продрогший сержант. — Мы уже нашли. Вот в том доме никого нет.
Домишко отбился от селения и возвышается на косогоре. Перебежками, один за другим направляемся к нему.
Впереди Артемьев, потом немец, за немцем Кудайбергенов. Мы уже у порога, как вдруг — нарастающий свист мины.
— Ложись! — кричу во весь голос. Артемьев толчком распахивает дверь и успевает вбежать в дом. Немец нерешительно останавливается, приседает. Кудайбергенов, подскочив к нему, ловким приемом сбивает с ног и падает на пленного, прикрывая его собой.
В то же мгновение свист завершается оглушительным взрывом. В нос бьет запах взрывчатки.
— Вперед! — опять кричу и вижу, как Кудайбергенов вскакивает, хватает немца за руку и увлекает в дом.
— Майн гот, майн гот, — шепчет побелевшими губами немец.
— Ты не Бога благодари, благодари Кудайбергенова, — замечает Артемьев. — Не он, так отдал бы ты Богу душу. А теперь для тебя война позади. Остался жив. Скоро и домой вернешься. Ферштеен?
— Гитлер капут, — произносит в ответ пленный.
По дому защелкали пули. Зазвенели стекла, со стен посыпалась штукатурка. Мы все нырнули в каменный подвал.
Тускло светит плошка. В дальний угол забились две женщины: мать и дочь. На руках у молодой женщины ребенок в одеяльце. Женщины испуганно смотрят на нас.
— Не бойтесь! Никто вас не тронет, — говорю им и жестом стараюсь подкрепить слова.
Понимаю, что обстановка для допроса немца неблагоприятная. Но не выгонять же под пули женщин с ребенком! Связисты уже устроились у входа, тренькают звонком, проверяют связь.
При виде гитлеровца женщины настораживаются. Еще теснее прижимаются друг к дружке. И даже ребенок затихает.
Немец немногословен. Ответы его коротки, чеканны. Догадываюсь, что говорит он не все, скрывает.
— Откуда сам? Кем был до армии? — задаю вопрос.
Отвечает: из-под Мюнхена, владелец колбасного дела. И отводит тяжелый взгляд. Невольно смотрю на его руки. Они сильные, короткопалые.
Появился старшина с термосами. В воздухе поплыл густой запах наваристых щей. Это раздражает: с утра ничего не ели.
Женщинам первым наливают в миски щи.
— Корми своего фрица, — говорит старшина Кудайбергенову, наполняя котелки дымящимися щами.
Подает буханку. Солдат достает из-за голенища трофейный нож, чтобы нарезать хлеб.
— Стой, Юлдаш! — командует старшина. — Спрячь тесак! Не погань хлеб.
И вытаскивает из кармана складной охотничий нож.
— Режь этим.
Немец ест торопливо, громко чавкает. У него шевелятся уши и складки кожи.
— Зачем спешишь? Уй, нехорошо, — укоряет его Кудайбергенов. — Спешить не надо. Ест мало-мало надо.
Немец отрывается от котелка, смотрит на солдата, вытирает рукой капельку под носом, сметает крошки хлеба с мясистых губ.
— Гут, — бросает он и снова продолжает чавкать.
Настойчиво звонит телефон.
— Ну, где там ваш фриц? — спрашивает начальник разведки. — Батя уже дважды о нем справлялся. Приказал немедленно доставить.
Я собирался отправить пленного со старшиной. Но старшине еще нужно попасть в роту, возвращаться будет не скоро.
— Фрица пусть Кудайбергенов доставит, — говорит старшина. — А для порядка руки ему свяжи.
— Зачем вязать? Не надо вязать, — возражает солдат. — Кудайбергенов сам его в плен брал, сам доставит.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Собирайтесь.
Все же немцу связывают руки тесьмяным ремнем.
Объясняю солдату путь к штабу полка. Предупреждаю, чтобы был осторожным и внимательным.
— Зачем так говорить, товарищ командыр? Кудайбергенов осторожный. И пуля его не возьмет, и мина не возьмет. «Кудайберген» по-казахски — Богом дан. Ничего не может случиться. — Смуглое лицо солдата расплывается в улыбке, обнажая плотный ряд белых зубов. — Пойдем, фриц.
Оба покидают подвал. Уходят в ночь. Спустя немного подвал будоражит телефонный звонок.
— Ну, где же ваш фриц? — кричит начальник разведки полка. — Батя уже из-за него стружку снимал!
— Повели уже, — отвечаю. — Сейчас доставят.
Через час опять звонок, и опять разведчик ругает меня.
— Вы что там, шутить изволили? — слышу рокочущий басок командира полка. — О «языке» генералу доложено.
У меня на лбу выступает испарина. Притихли солдаты-телефонисты. В их взглядах я читаю недоумение: куда мог деться Кудайбергенов со своим немцем? По времени пленный уже должен быть доставлен.
Не выдерживая, звоню разведчику. Прошу его сообщить, как только приведут «языка».
— Ладно, — недовольным голосом отвечает. — Позвоню.
