В 1977 году мне выпала честь участвовать в Днях советской культуры, посвящённых шестидесятилетию Великого Октября. В те дни Куба принимала представителей самых разнообразных жанров нашего искусства, были среди них и прославленные коллективы, и известные солисты. Я приехала с новым ансамблем, и, наверное, поэтому мы все волновались вдвойне, но когда объявили наше выступление, зал встал и начал аплодировать. Нам казалось, что аплодисменты длятся бесконечно! Так кубинцы выражали свою любовь к советской песне, своё доверие к нам и симпатию к нашему народу! Забыть такие минуты невозможно.
Существует невероятное количество развлекательной музыки, её пишут в разных ритмах и у нас, и в других странах. Одна мода сменяется другой, но славу нашей советской песне принесли именно такие произведения, которые знает и поёт весь мир. Эти песни бессмертны, они наша классика.
Потом мы встретились с кубинцами спустя шесть лет. Гастроли длились двадцать дней, мы побывали в трёх провинциях и дали тринадцать концертов. Снова были цветы и аплодисменты, улыбки и объятия, но самое большое впечатление на этот раз произвела встреча с новой, социалистической страной. Какие большие перемены произошли за эти шесть лет! С какой гордостью показывали нам кубинцы новые заводы и больницы, школы и театры. Это были самые простые рабочие люди, преданные своей родине и своему делу. Контакт с ними установился сразу, языковой барьер исчез. Я вглядывалась в их лица и видела новую, счастливую Кубу. Для таких людей хочется петь и петь, пока хватит сил.
Весь июль 1971 года «Дружба» выступала в Сочи. Я, Илонка, Сан Саныч. Море, солнце, в залах абсолютные аншлаги. Мне бы радоваться, но душу терзала невесть откуда взявшаяся тоска. А в последний день июля – звонок: «Дита, мама умирает». И я с десятилетней Илонкой полетела через Москву в Ленинград, где за час добрые люди помогли сделать визу, потом – снова в Москву, в Шереметьево. И в Сочи, и в Питере, и в столице меня провожали поклонники. Каждый второй спрашивал: «У вас с собой достаточно денег?» – и совал в сумку купюры.
Из Варшавы нужно было ещё лететь до Вроцлава. А рейса в этот день нет. Хватаю за руку таксиста: «Мне до Вроцлава, и там ещё девяносто километров. Поедете?» Он мнётся: «Вообще, можно. А сколько заплатишь?» – «У меня полная сумка денег. Но только советских. Рубли возьмёшь?» Опять мнётся. Но тут ему на глаза попадается измученная долгой дорогой и переживаниями Илона. «Ладно, поехали».
Парень оказался совестливым: узнав, что еду к умирающей матери, лишнего не взял. К больнице подъехали ночью. Врач сказал: «У вашей мамы рак крови, уже несколько лет. Она не хотела, чтобы о её болезни знали родные. Резкое ухудшение объясняется сильной простудой, перешедшей в пневмонию. Больше суток она в беспамятстве, а до этого всё время повторяла: «Эдита. Эдита». Мне кажется, она до сих пор жива только потому, что ждёт вас. Однако на то, что придёт в себя и вы сможете поговорить, даже не надейтесь».
Я вошла в огромную палату и в тусклом дежурном свете стала вглядываться в лица лежащих на кроватях женщин. И вдруг услышала шёпот: «Эдита…» Стоявший позади меня доктор потрясённо обронил: «Это невозможно». Присев на край кровати, я взяла руку мамы в свои, заглянула в запавшие глаза. «Я дождалась тебя, дочка, я дождалась. – Серые сухие губы тронула слабая улыбка. – Ты очень устала – я вижу. Езжай отдохни, а утром мы с тобой поговорим». «Мама, разрешите с вами посидеть». – «Нет, нет. Мы обе перед завтрашней встречей должны отдохнуть». Я послушалась, но сомкнуть глаз так и не смогла. Утром мы с Илоной с полной сумкой продуктов, которые, как мне сказали, помогают при белокровии: чёрной икрой, самым лучшим «Каберне» – поехали в больницу. Врач, увидев гостинцы, помотал головой: «Зачем? Она уже даже воду не пьёт…»
