Вообще, в купеческой среде заметно странное противоречие в этом отношении к рабочим. С одной стороны, несомненно, огромные богатства Бахрушиных выросли не только на умелом ведении дел, но и на «прижимке» рабочих в заработной плате и штрафах (в воспоминаниях Ю. А. Бахрушина вскользь упоминается и об этом). С другой же стороны – благотворительность распространялась на тех же рабочих. У крупнейших предпринимателей Коншиных на их серпуховских предприятиях обычный заработок прядильщиков, ткачей и набойщиков колебался от 10 до 23 руб. в месяц, и забастовки 1897, 1899 и 1902 гг. с битьем стекол и разгромом трактиров и лавок, подавленные с помощью воинских команд, – свидетельство крайней недостаточности таких заработков. С другой стороны, в известной степени под влиянием этих событий, на фабрике действовали бесплатные ясли на 25 детей, двухклассное начальное училище на 500 учеников, ремесленная школа для детей фабричных, больница с тремя врачами, чайная. За счет фирмы было построено 24 корпуса бесплатных квартир казарменного типа и поселок из 300 домиков, для покупки которых рабочие получали ссуду от фирмы; после 9 января 1905 г. снимавшим частные квартиры рабочим стало выдаваться по 1 руб. «квартирных» в месяц, было введено премирование за работу без брака. Не проще ли было все расходы на благотворительность (в основном после неприятностей с рабочими) вложить в зарплату? Но, видимо, такова уж была психология купца: сначала прижимать, а потом отсыпать деньги, не считая.
Ветхозаветное выжимание копейки любым путем претило купечеству нового типа: «Московская «купеческая аристократия», к которой мы принадлежали, – вспоминал Ю. А. Бахрушин, – была очень щепетильна в отношении тех лиц, которые принимались или не принимались в ее узкий круг. Так, считалось недопустимым принимать на званых вечерах выскочек, то есть быстро разбогатевших на удачных спекуляциях купцов без купеческих родословных или купцов, получивших дворянство. Таких можно было принимать, но отдельно.
Помню, например, представителей одной известной московской купеческой семьи. По русским законам владельцы фирм, которые просуществовали 100 лет, автоматически получали дворянство. Обычно было принято отказываться от подобного перехода из сословия в сословие. Представители этой фирмы не соблюли традиционного правила и не отказались от дворянского звания. Немедленно все двери лучших купеческих домов, где они раньше бывали желанными гостями, наглухо и навсегда захлопнулись перед ними. Бывали у нас иногда не на званых обедах и представители другого купеческого рода, состоявшего даже с нами в родстве. Эта семья сказочно разбогатела в течение последних 20-ти лет. В начале этого столетия она фактически владела уже двумя городами, но ее представители уже не принимались в узкий круг купеческой знати» (9; 55–56).
Необходимо подчеркнуть, что Бахрушин говорит лишь о «купеческой аристократии», «лучших домах», «узком круге купеческой знати». Некоторые наши увлеченные современники распространяют эту этику на все купечество: «У русских предпринимателей существовал негласный кодекс чести, осуждавший все виды развития паразитического, ростовщического и спекулятивного капитала. И отношение всех слоев «почтенных» предпринимателей к спекулянтам, перекупщикам, процентщикам, пытавшимся нажиться путем различных махинаций и обмана, было крайне отрицательным». Вот так. Купеческий сын пишет лишь об этике «купеческой аристократии», а потомок фабрикантов Прохоровых уже переносит это на «все слои «почтенных» предпринимателей».
Немного погодя мы еще вернемся к вопросу об этой этике.
