К концу XIX в. старое «кондовое» купечество вообще начинает вытесняться дельцами нового типа, унаследовавшими от своих предшественников только гибкую совесть. Аристократ древнего рода барон Н. Е. Врангель со скуки (в буквальном смысле этого слова) пустился в предпринимательство, оказавшись к 1900 г. председателем правлений Амгунской золотопромышленной компании, спиртоочистительных заводов, Российского золотопромышленного общества, Электрического общества «Сила», директором Алтайского, Березовского, Ленского и Миасского золотопромышленных товариществ. Стало быть, он знал ситуацию в предпринимательстве изнутри. В своих «Воспоминаниях» он рассказывает о многих дельцах разного типа, в том числе о своем предместнике по двум из перечисленных обществ: «Российскому золотопромышленному обществу, – пишет он, – принадлежали почти все паи Амгунской золотопромышленной компании и несколько тысяч акций Ленского общества, так что я стал в первом председателем и во втором – членом правления. И тут открылось невозможное. Мой предшественник, как распорядитель Амгунской компании, продал почти за семь миллионов ничего не стоящие паи этого товарищества и, как председатель Российского, их у себя же купил. Фокус этот, стоивший Российскому обществу почти шесть лишних миллионов, был проделан, конечно, с согласия членов правления этого Общества» (44; 280). Недурная проделка купца с его «твердым купеческим словом». Скоробогач-выскочка, беззастенчивый биржевой спекулянт, а не Третьяковы, как раз стали типичными фигурами в «динамично развивавшейся» России. Такими, как описанный Врангелем Ахвердов, искавший нефть в окрестностях Грозного, готовый продать участок ввиду грозящего разорения и неожиданно баснословно разбогатевший благодаря забившему фонтану нефти: «Извержение продолжалось больше года и принесло владельцу фонтана десятки миллионов. Позже он продал свое дело компании Лежуа за десять миллионов и уехал жить в Вену. Десять лет спустя он умер в Петербурге в общей палате Мариинской больницы для бедных, не оставив после себя ни копейки. Свое громадное состояние он потерял на биржевых спекуляциях» (44; 264–265).
Однако же у читателя может возникнуть законный вопрос и даже недовольство: что же это все такие плохие здесь оказываются – и придворные, и дворяне, и офицеры, и купечество? Ведь он, читатель, определенно знает, что все было не так. И дворянство было благородным, высокообразованным и утонченно воспитанным. И офицеры были – все роскошные гусары, скакавшие на борзых конях, красиво дравшиеся на поединках, устраивавшие веселые попойки и хранившие честь. И вообще, Россия была не такой! Есть один, мало распространенный, но очень важный вопрос: хотят ли люди знать историю? Ответ следует однозначный – конечно, хотят! В период перестройки какой шум поднялся по поводу отсутствия переизданий Карамзина, малодоступности Соловьева и Ключевского. Договорились до того уже, что в каждой семье должны быть Соловьев с Ключевским!
Согласимся, что было бы неплохо, если бы люди, пусть и не все, не в каждой семье (далеко не во всех семьях даже детективы читают), почитали если не «Историю России» С. М. Соловьева (уж очень громоздкий труд), то хотя бы «Курс русской истории» В. О. Ключевского. Вреда от этого не было бы. А польза… Нет, конечно, польза была бы. Да вот только истории своей эти читатели все равно не узнали бы.
И речь идет не о том, что
– Да нет же, – скажет читатель, – я знаю, как жили люди, какими они были, что их волновало. – А откуда эти знания? – последует вопрос. – Ну, – замнется читатель, – знаю… вообще…
Вот такой у нас получится разговор. Знаю – и баста.
Это бытовое, обыденное знание, рождающееся с течением времени от прочитанных книг и статей – художественных, научно-популярных, просто популярных, публицистических. Рождаемое художественным кино (большей частью ну очень
