В изящном обществе читателей и особливо читательниц неловко говорить об этом, но все эти литераторы-интеллигенты, критики-демократы, певцы народного горя и завсегдатаи литературных салонов регулярно, а при хорошей пище и обильно, эвфимистически выражаясь, «отдавали дань природе», а грубо говоря – испражнялись, гадили. И вот грубый мужик, облаченный в смердящий зипун и длинный, до земли, клеенчатый фартук, спускался регулярно и ежедневно (по требованию полиции, чтобы не беспокоить господ, еженощно) в глубокую вонючую яму, и, коекак примостившись там, зачерпывал ведром продукты интеллигентноаристократической жизнедеятельности и отправлял наверх подручному (был профессиональный анекдот: подручный уронил полное ведро на стоявшего наверху золотаря, и тот закричал ему: «Осел! Так всю жизнь наверху и простоишь!»). А потом, сидя на дрогах с полной бочкой, вез жидкое дерьмо по ночным улицам за город, со скуки тут же закусывая калачом.
Так русские города наполнялись колоссальной армией работников, живших не лучше сезонных фабрично-заводских, рудничных или транспортных рабочих, работавших не легче их, а получавших много меньше, но почему-то незаслуженно забытых советскими исследователями «рабочего класса».
Значительный элемент городского населения, особенно в столицах с их крупными гарнизонами, составляли солдаты, а в портовых городах – матросы. Рядовой состав армии и флота с начала XVIII в. комплектовался, за исключением немногочисленных дворян-рядовых, путем рекрутских наборов с податного населения; в XIX в. это были крестьяне и мещане. При этом помещики, сельские и городские общества могли сдавать людей в рекруты за дурное поведение – за пьянство, воровство, лень, драчливость или строптивость, так что в известном смысле армия становилась отстойником для самого негодного, антисоциального элемента, для отверженных. Недаром уголовных преступников, годных к военной службе, наказывали не калечившими людей кнутами, а плетьми, а потом сдавали в армию. Длительные сроки службы (сначала пожизненной, с 1793 г. – 25 лет, с 30-х гг. XIX в. – 22 года, а затем 20 лет действительной службы и, соответственно, три или пять лет бессрочного отпуска, то есть запаса) полностью отторгали человека от прежней жизни, отторгали настолько, что родственники оплакивали рекрута, как покойника. Страх перед тяжелой солдатчиной был таков, что за намеченными к сдаче начинали исподволь следить, чтобы они не сбежали или не совершили членовредительства, а в рекрутские присутствия их доставляли в оковах или связанными. При доставке рекрут в полки им выбривали, во избежание побегов, половину головы, как каторжникам, и снабжали их издалека видными красными шапками. В результате солдат смотрел на себя именно как на отверженного, на конченого человека, полк становился для него родным домом, а все, что не принадлежало к полку или к армии вообще, было враждебным, по отношению к чему допускались любые насилия и несправедливости. Недаром одним из наказаний бунтующего населения был военный постой, после которого деревни оказывались надолго разоренными. Соответствующим образом относилось и население к «служивым», так что нередко разнообразные преступления приписывались беглым солдатам.
