«Оказывается, — пишет ученый, — малышей чрезвычайно занимает жизненное содержание задачи, в то время как собственно математические моменты отодвигаются на задний план.
Ребенку говорят: “Мама съела 4 конфеты, а своему сыну дала 2, сколько они съели вместе?” Малыш не решает этой задачи, так как его волнует описанная в ней несправедливость. Он говорит:
— А почему она Мише так мало дала?
Воспринимая текст задачи, ребенок прежде всего видит в нем описание некоторых реальных событий, в котором собственно числовые данные имеют вспомогательное значение»[73].
О подобном же случае сообщает мне из поселка Холбон Читинской области т. Иванов:
«Я предложил своему трехлетнему племяннику такую задачу:
— Папа купил одну конфетку, и мама — одну конфетку...
Но я не успел закончить, потому что мальчишка спросил:
— А где они?»
Пятилетний Алик только что научился считать до десятка. Поднимаясь по лестнице на седьмой этаж, он с уверенностью считает ступени, и ему чудится, что в произносимых им числах есть некая магия, так как, по его мнению, количество ступеней зависит от цифры, которую он назовет.
— Вот, — говорит он, — если бы считали не 1, 2, 3, 4, 5, а 1, 3, 5, 10, было бы легче дойти. Было бы меньше ступенек.
Число кажется ему такой же реальностью, как и вещь, отмечаемая числом. Этот фетишизм цифр сродни детскому фетишизму рисунков и слов.
Таков же фетишизм детей в отношении к календарю и к часам.
Таня взяла календарь и старательно отрывает листок за листком:
— Хочу сделать Первое мая... Тогда мы пойдем на демонстрацию.
Мама сказала пятилетнему Леве, что вернется домой, когда вот эта стрелка будет здесь (и показала на стенных часах). Лева остался один. Ждал, ждал — не выдержал, взобрался на стул и перевел стрелку, — в твердой уверенности, что тем самым ускоряет возвращение мамы.
Вообще последовательность чисел представляется ребенку чем-то таким, что вполне зависит от его — человеческой — воли.
— Я хочу жениться на Володе, — говорит маме четырехлетняя Лена.
— Но ведь ты на целый год его старше.
— Ну так что! Мы пропустим один день моего рождения и сравняемся.
Это было в Алупке в 1929 году. Больные ребята изнемогали от зноя. Они шумели и хныкали. Какая-то растяпистая женщина кудахтала над ними по-куриному, но не могла их унять.
Я пришел издалека и, чтобы обрадовать их, начал читать им «Мюнхаузена».
Через две минуты они уже ржали от счастья.
Слушая их блаженное ржание, я впервые по-настоящему понял, какое аппетитное лакомство для девятилетних людей эта веселая книга и насколько тусклее была бы детская жизнь, если бы этой книги не существовало на свете.
С чувством нежнейшей благодарности к автору я читал, под взрывчатый хохот ребят, и про топор, залетевший на луну, и про путешествие верхом на ядре, и про отрезанные лошадиные ноги, которые паслись на лугу, и, когда я на минуту останавливался, ребята кричали: «Дальше!»
Но вот подбегает ко мне эта женщина, и на лице у нее красные пятна:
— Что вы! Что вы!.. Да мы никогда, ни за что!..
И хватает у меня из рук мою бедную книгу, и глядит на нее, как на жабу, и двумя пальцами уносит куда-то, а больные дети ревут от обиды, а я иду растерянно за женщиной, и руки у меня почему-то дрожат.
Тут возникает какой-то молодой в тюбетейке, и оба говорят со мною так, будто я пойманный вор:
— Какое вы имеете право читать эту дрянь нашим детям?
И объясняют мне учительным тоном, что в книге для советских ребят должны быть не фантазии, не сказки, а самые подлинные реальные факты.