Интересно, как причудливо складывается история! Обо многих тех, кого я знала и почитала важнее себя, позабыли. О других помнят до сих пор. Из наиболее близких людей мой брат Александр нынче стал почитаем. По ряду причин, он стал примером потомкам -- и его коллегам из 21 века, сплошь плебейского происхождения. Его аристократическая честь видится слишком невероятным явлением, особенно на таком посту, какой он занимал -- а после него занимали кровожадные палачи, достойные последователи "Комитета общественного спасения". Очень печально, что будущее, со всеми его свободами, достижениями прогресса, медицины, равенством, оказалось столь кровавым. Нравы не изменились, а наука придумала множество способов убийства -- наравне со способами продлить жизни. Тому доказательства -- бесчисленные жертвы войн, которые шли весь 20 век и продолжаются до сих пор.
Впрочем, все это крайне грустно. Перейду к рассказу о самой себе.
Люди знают, кто я такова. Все биографии начинаются с моего рождения. И потом дело доходит до моего замужества. Оно состоялось, когда мне было 14 лет. Да, госпожа Кромвелль, в России того времени этот возраст был слишком ранним! Мы не варвары. Но в моем случае это было особое положение. И можете поверить или нет. Я была влюблена в своего жениха; он того полностью заслуживал.
Влюбленность, замечу, - это не любовь. А мне было 14 лет. Кроме моей странной переписки с молодым человеком, за которого меня желала отдать моя несчастная мать -- больше дружеской, чем любовной, хотя я старательно переписывала фразы из романов и надписывала "Лети с приветом, вернись с ответом", мне было непонятно, что значит любить. Все, что я знала -- родительский дом, чуть-чуть - Двор императрицы и мой монастырь. Полный таких же девочек и классных дам. К слову, после монастыря я и убедилась, что большинство женщин все-таки не очень умно. Из мужчин я знала отца -- я была его любимым детищем, он предпочитал меня даже моим братьям -- и моих братьев, к которым до самого конца сохранила крайне теплые чувства.
Лестно читать предположения, что я и в том возрасте отличалась гениальностью, но, положа руку на сердце, мой интеллект мало отличался от интеллекта любой другой девочки в таком нежном возрасте. Я не делала блестящих успехов в учебе. Единственное, что мне давалось хорошо, без труда -- это музыка. Я спрашивала госпожу Маккейб, что учат девочки в ее пору. О Боже, химия, физика, биология, высшая математика! У нас и мужчины такого не учили! Я спросила: "А как же танцы? Музыка? Рисование? Рукоделие?" Мне ответили: "Этому учатся только по желанию". Представляю, как выглядят девицы! Никакого умения двигаться, подавать себя изящно, красиво одеваться и вести себя в приличном обществе -- зато могут решать логарифмические уравнения! И, что меня забавляет, это не дает им никаких преимуществ в отношениях с мужчинами. Те по-прежнему ценят красоту и уступчивость -- в массе своей. И умение слушать.
Возраст, когда я вышла из монастыря и стала Фрейлиной Императрицы, нынче считается глубоким детством -- при всех свободах того времени. Никого даже и не обвенчают ранее 18. Не примут на работу, на службу. В мое время в 14 лет люди начинали жить -- не все, конечно, но такие, как мы, служилые дворяне, практически все. Я вышла замуж -- мой брат начал службу. Мой муж поступил на действительную в 13 лет, и того раньше. Уже в зрелом возрасте я поняла, что такая спешка -- особенно в отношении мужчин -- прерывает формальное образование. Мой супруг признавался, что именно старинный остзейский обычай начинать службу с отрочества и помешал ему получить глубокие познания.
Итак, мою сестру Мари, на полтора старше меня самой, уже выдали замуж. Ее избранником сделался господин Шевич, кавалерийский генерал-лейтенант, человек почтенных лет, старше Мари на 30 лет. Мой отец был не вполне доволен таким выбором и очень не хотел, чтобы я, его любимая дочь, могла бы стать женой кого-то подобного. Императрица предлагала Аракчеева и даже очень убеждала, что он хороший муж, его строгость станет только достоинством, а жестокость его существует лишь в слухах и сплетнях, распускаемых завистниками.
Мой ум в первый раз проявился в том, что я не позволила императрице меня уболтать и убедить. Я пообещала, что утоплюсь, выпрыгну из окошка, приму яд, если стану его невестой. Тогда же я продемонстрировала свою решимость. Моя покровительница, впервые столкнувшись с дерзостью подобного рода, которую не встречала даже в дочерях своих, пошла на попятную. И, надо полагать, мой отец тоже с ней поговорил. К тому же, Аракчеев попал в опалу.
