Однако надо думать, это не совсем так. Все эти совпадения и параллели в комплексе позволяют предположить, что Ходасевич тогда же, в 1923–1924 годах познакомился со сказкой Кэрролла в переводе Сирина-Набокова. И не только познакомился, но, по всей вероятности, под воздействием фигурного стихотворения из этого сочинения, изображающего мышиный хвост, мог написать свою стихотворную «версию» о собачьем хвосте.
И еще одно немаловажное обстоятельство в пользу этой гипотезы. Для Ходасевича мышь — мифологема, занимающая в творческом сознании поэта определенное место. С ней связано создание раннего цикла стихов Ходасевича «Мыши» (1913). И когда в Берлине в 1923 году появилась «русская версия» английской сказки, в которой мышь является одним из центральных образов, В. Ф. не мог не откликнуться на это событие.
Любопытно, что Набоков, изощренный мастер мистификаций и пародий, который в конце 1920-х годов подружился с В. Ф. и неоднократно писал о нем (напомню приведенный выше его скептический отзыв о сонете «Похороны»), вероятно, ничего не знал о первом «пушкинском» сонете Ходасевича «Зимняя буря», в котором пародируется его (Набокова) перевод стихотворения, напечатанного в виде хвоста, из сказки Кэрролла.
Таким образом, можно с большой степенью вероятности предположить, что стихотворный «рассказ» Мыши о собаке из английской сказки, метафорически преобразованный в фигурное стихотворение, является одним из источников сонета Ходасевича «Зимняя буря».
Однако загадочный сонет «Зимняя буря» восходит не только к английской сказке Л. Кэрролла «Аня в стране чудес», но имеет, вероятно, еще несколько источников. Он, как я попытаюсь показать далее, является пародией на поэтику футуристов, и прежде всего на поэтику Асеева и Маяковского.
Николай Асеев, верный соратник и приверженец Маяковского, неоднократно полемизировал с Ходасевичем в статьях и рецензиях. В 1922 году он напечатал уничижительную рецензию в «Красной нови» (№ 4) на второй сборник Ходасевича «Счастливый домик», а в 1923-м в журнале «Леф» (№ 2) — резкий критический отзыв на его книгу «Тяжелая лира»[1084].
Ходасевич ответил Асееву в своей книге «Поэтическое хозяйство Пушкина», вышедшей двумя изданиями (1923,1924). В ленинградском ее издании (1924) он писал:
Есть у меня такой стих: «На высоте горит себе, горит». Некий Н. Асеев вздумал в «Кр<асной> нови» учить меня русскому языку: форму «горит себе» он сопровождает вопросительным знаком и многозначительно именует «довольно странной».
И далее Ходасевич приводит примеры из Пушкина — из «Домика в Коломне» и «Каменного гостя», где встречается эта форма[1085].
Это была, так сказать, «смягченная» полемика с Асеевым — в ленинградской редакции книги Ходасевича был купирован, видимо, по цензурным соображениям, резкий выпад автора против футуриста, который был в берлинской редакции книги «Поэтическое хозяйство Пушкина» (1923). В этом варианте книги Ходасевича есть пассаж, направленный против Асеева, где он ассоциируется именно с
Всякий меня поймет, если я скажу, что предпочитаю «не знать» русского языка с Пушкиным, нежели его «знать» — с Асеевым. Но тут, совершенно, кстати, вспоминается мне стих Крылова:
О критическом отношении Ходасевича к Асееву свидетельствует и Б. Пастернак, встречавшийся с автором сонета в Берлине в 1922–1923 годах. В письме к С. П. Боброву от 14 января 1923 года из Берлина он сообщал:
Но Ходасевич, спервоначала подарив меня проницательностью «равного», вдруг, по прочтении Колина (т. е. Асеева. — А. П.) отзыва в «Нови», стал непроницаемою для меня стеною с той самой минуты, как на вопрос об Асееве я ему ответил в том единственном духе, в каком я и ты привыкли говорить об этом поэте[1087].
