Из кустов вышел волк. Вкусный запах свежей крови забивал глотку голодной слюной. Не сейчас. Бой еще не окончен. Он чуял странный запах. Не человек. Не волк. Не Старший.
Осыпая с глыбистых плеч водопады хвои, из ловкого укрывища, вырытого прямо в земле, выскочил еще один. Рослый, крупнотелый, он двигался неожиданно быстро. В куртке волчьей шкуры, в которой искусно выделанная голова служила капюшоном для круглого шлема. В мягких кожаных штанах, заправленных в высокие лохматые сапоги. С небольшим щитом, что кустился полосками шкур. Напоминал какого-то странного зверя, вставшего дыбом. Меч не доставал, тот и так торчал рукоятью из-за спины. Вниз. У бедра.
Краем глаза ухватив сбоку движение, волк плавно переместился за спину Старшего. Прикрывая.
С толстой ветки бесшумно перетек на землю кто-то длинный, гибкий. Сквозь чехол рысьей шкуры блеснул булат доспеха. Легкие, как пух, шелковистые волосы удерживает широкий ребристый стальной обруч. Гибкий уселся на ногу, уперся второй стопой в землю, аккуратно устроил на колене длиннопалые кисти, утвердил на них подбородок. Глянул широко распахнутыми зеленоватыми глазами на Старшего.
— Правда же они скучны? — спросил тихим ровным голосом. — Я так давно их растил. А зацепить тебя не смогли.
Мечей на нем видно не было, но от мягко растекшегося в ленивой расслабленности тела веяло готовностью немедленной атаки. Опасностью.
— Даже стыдно. — Он замолчал, глядя на Гравольфа.
— Какая встреча, Эль Гато, — вроде бы даже обрадовался. — Что это тебя на Север занесло? Или выгнали? Не сам ушел?
— Ты знаешь, как трудно меня выгнать, — оскалился гибкий и добавил, как плюнул: — Старший.
— Трудно не значит не можно.
Ладонь Эль Гато цапнула голенище высокого сапога. Взвизгнул от боли рассеченный воздух, и, уставившись на Старшего острым жалом, яростно задрожал длинный тонкий клинок. В ответ блеснул синевой широкий, как меч, наконечник копья. Опять голодный. Быстрой змейкой спрятался клинок в норку голенища.
— Я не драться пришел, — притушил ярость в глазах гибкий. — Поговорить.
— Затем и свору свою спустил? — Улыбка того, кого называли Старшим, весьма напоминала волчий оскал. В глазах вдруг мелькнуло понимание. — Тебя ведь попросили передать мне приглашение. Так?
— И что с того? — пружиной взвился на ноги гибкий. — Это достойные люди.
— В твоих устах это странно звучит, Эль Гато. Люди — и вдруг достойные. Могу напомнить. Память у меня хорошая.
— Люди разные бывают.
— Отцы, например.
— Да, Отцы, — с вызовом отозвался гибкий.
Гравольф задумчиво рассматривал синеватый металл копейного наконечника.
Волк никак не мог понять. Кто те, с кем разговаривает Старший? Они точно не были людьми. От них, от них самих несло зверем. Не от одежды, покрывающей их тела: пошитая из хорошо выделанных шкур, она несла еще запах своих бывших хозяев, но совсем слегка. Лобастый удивленно наклонил в сторону голову. От гибкого, растворяя в себе человечий запах, плыла тяжелая волна странного кошачьего аромата. А вот от другого пахло братом. Волком. Но не был он волком. Не был.
— Гато, я с удовольствием поговорю с последователями того восторженного мальчика, но потом. Сейчас меня ждут. Я объявлюсь сам, — наконец прервал молчание Старший.
— Ты идешь в Урочище, — спокойно сказал гибкий.
— Да. — В ответе мелькнуло удивление.
— Ты хочешь встретиться с Гневным Жеребцом. — Гибкий не спрашивал, утверждал.
— А тебе-то что до этого? Или твоим отцам?
— Тебе не стоит торопиться. — Гибкий оскалил в улыбке зубы. Желтоватые, крепкие, с острыми гранями. В лицо противника толкнулась волна смрада, так не вяжущаяся с изящным обликом воина. — Ведь ты прав. Здесь лишь треть моей стаи. А две трети, как ты понимаешь, в Урочище.
Старший мрачно усмехнулся.
— Отцы прислали тебя со Словом. Значит, ты прошел Обряд.
Малоприятная улыбка стала еще шире.
— Да. И ничего со мной не произошло. Я так же могу перекинуться. Я так же быстрее всех живущих. Я…
— А Искру ты чувствуешь? — Все время улыбающееся лицо заострилось. В глазах плескалась боль и еще что-то. Может быть, жалость.
— Ты опять о своем? Никогда я не чувствовал в себе этой Искры. Слышишь — никогда.
— И потому так затаптывал ее, заливал, и в себе, и во всей стае. Но теперь дело не в этом. Так, значит, ты прошел Обряд.
— Да.
— Тогда молись, чтобы воины твои попали в лучший, а не худший мир.
Гибкий напрягся.
— Их четыре десятка, — шепотом почти выкрикнул. — Этого хватит и на пастыря, и на ублюдков.
— Слепец. Ты когда-нибудь видел, как бьется Гневный Жеребец? Хотя когда ты мог это видеть… Он ведь всегда был для тебя добрым пастырем. А никогда ты не думал, Котенок, — лицо Гато исказила недовольная гримаса, — почему доброго старика так странно называют?
Гато молчал.
— Котенок, ты можешь поплакать над четырьмя десятками своих. Или молча скорбеть, скрипя зубами. Ты ведь приобрел такую дурную привычку у презираемых тобой людей.
Забывшись, Эль Гато действительно скрипнул зубами. Волк негромко в ответ клокотнул горлом.
