Они сидели за столом, пили чай, хорошо, так, как он любил, заваренный Асей, Ася намазывала бутерброды маслом, накладывала ломтики любительской колбасы, и он ел бутерброд за бутербродом, выпил два стакана чаю, в то же время удивляясь:
«Как же так получается? Мама тяжело больна, в сущности, умирает, а я ем и пью чай с удовольствием, стало быть, даже не потерял аппетита, несмотря ни на что?»
Увидел, Ася с чуть заметной улыбкой поглядывает на него. Так, бывало, смотрела мама, когда он прибегал к ней, голодный, и она спешила поскорее и повкуснее накормить его.
— А ты чем-то похожа на маму, — сказал Вершилов.
— Я? — удивилась Ася. — Что ты? Мама у нас красивая, а я красивой отродясь не была и уже, как ты понимаешь, не буду…
Вершилов подумал: самое тяжелое, в сущности, всегда ложилось на Асины плечи. Она жила вместе с родителями, личная жизнь ее не удалась; правда, она никогда не жаловалась, не ныла, не стремилась вызвать к себе сочувствие. Надо же было ей выйти замуж за этого бездельника и шалопая, как он легко, бездумно бросил ее, вдруг разом скрылся из ее жизни, только его и видели…
Несколько лет тому назад умер отец. Он, ее брат, был с семьей на юге, мама жила на даче у сестры, Асе тогда досталось: сама отправила отца в больницу, ходила к нему, навещала его регулярно, носила передачи, доставала дефицитные лекарства и только тогда, когда было ясно, отцу оставалось жить считанные часы, вызвала брата с юга.
Он прилетел, но уже не застал отца. Отец умер ночью, незадолго до его приезда.
Да, так и не застал, а ведь, должно быть, отец ждал его, возможно, хотел сказать что-то, попросить о чем-либо…
А все из-за Леры: подожди, успеем, девочкам так хорошо на море, так полезны морские купанья…
Из-за нее, в сущности, он взял билет на самолет, который шел на три с половиной часа позднее. Из-за этих трех с половиной не довелось застать отца…
— Приляг, — сказала Ася. — Отдохни хотя бы немного…
Она подумала о том, что им придется теперь не знать покоя. Обоим предстояли последние грустные хлопоты. Она глянула на брата, ей почудилось: те же самые мысли пришли и ему в голову.
— Ладно, — согласился Вершилов. — Я на минутку, так чуть-чуть…
Прилег на диван, опустил голову на голубую плюшевую подушку, некогда вышитую руками мамы, вдруг мгновенно окунулся в темноту, без единого просвета.
Он не знал, сколько времени ему довелось поспать. Час, или три часа, или всего лишь минут двадцать…
Очнулся мгновенно, словно по какому-то сигналу. Ася тихонько теребила его за плечо.
— Вставай, Витя, слышишь?
— Да, — он вскочил с дивана. — Что случилось?
— Идем, — сказала Ася, — идем к маме…
Мама лежала на спине, выпростав руки поверх одеяла. Лицо спокойное, почти улыбающееся, губы чуть полуоткрыты.
Ася подошла к маме, опустилась на колени, легкой ладонью прикрыла мамины широко раскрытые глаза.
— Я сидела у окна, смотрела на улицу, — сказала Ася, — и вдруг будто кто-то толкнул меня, будто кто-то сказал: «Иди к ней…»
— Она умерла во сне? — спросил Вершилов.
— Да, очевидно.
— Хорошо, что не мучилась…
Ася помедлила, прежде чем сказать:
— А что мы знаем?
В самом деле — что? Вдруг она проснулась, одна, ей стало страшно, холодная смертная тоска охватила ее, наверно, она звала сына и дочь, а они не слышали…
Или — что было бы самым лучшим — она тихо скончалась во сне? Без мук, без страданий…
— Будем думать, что она умерла во сне, — сказала Ася.
Вершилов нагнулся, поцеловал мамин лоб, все еще хранивший последнее, угасающее тепло…
— Может быть, она еще слышит нас…
— Может быть, — отозвалась Ася.
Вместе с мамой ушли давние детские годы, гроза в подмосковном лесу, когда они с Асей спрятались в камышах, а мама побежала к реке и нашла их там, тихие закаты над Пехоркой, куда они каждое лето ездили на дачу, ушла молодость, неистребимое ощущение радости, легкости, неведомого счастья, которое непременно ожидает где-то, совсем недалеко…
Ушла защищенность, постоянная и ничем не колеблемая ушел мир, который никогда, никогда не вернуть, не увидеть вновь…
— Вот еще одна напасть на нашу голову, — сказала однажды Вика Коршунова.
— А что такое? — спросила Алевтина.
— Так ты ничего не знаешь?
Вика помолчала немного для пущей важности.
— Артистка явилась, как тебе нравится?
Артисткой называли в отделении Маргариту Валерьяновну Долматову.
Собственно, она и была артистка, когда-то, в далеком прошлом, даже числилась примадонной в областном театре оперетты.
Примерно каждую осень, в одно и то же время, в середине октября до середины ноября, она ложилась в больницу подлечиться, немного подремонтироваться, как она говорила.
В сущности, Маргарита Валерьяновна была практически здоровой, если не считать холецистита, весьма, к слову, умеренного. Впрочем, в ее годы, уже достаточно немалые, у нее можно было насчитать еще несколько хвороб, не очень серьезных, как, например, небольшая подагра, хронический насморк и редкие головные боли, время от времени обрушивавшиеся на нее.
