Прошло еще несколько дней, и Маргарита Валерьяновна постепенно привыкла к своей соседке, тем более что та ничем не досаждала ей, а, напротив, вела себя тихо, не стонала, не плакала и с интересом слушала рассказы Маргариты Валерьяновны о ее блистательном прошлом.
— Сам Ярон был от меня в восторге, — рассказывала Маргарита Валерьяновна. — Поверьте, милая, все это знали, решительно все, бывало, только увидит меня, сразу же: «Марго, дитя мое, солнышко…» — Маргарита Валерьяновна задумчиво щурила глаза. — Но я и хороша была, черт побери, до того хороша…
Елизавета Карповна улыбалась.
— Куда, куда все девалось? — спрашивала Маргарита Валерьяновна, ожидая уверения, что она все такая же, что для нее годы идут незаметно, и Елизавета Карповна, понимая, чего от нее ожидают, говорила:
— Вы до сих пор очень привлекательны…
— Да, я знаю, — соглашалась Маргарита Валерьяновна. — Но если бы видели меня, какой была тогда, двадцать лет тому назад! Всего лишь двадцать лет, ах, какой я была!
Она и не думала о том, что ее бесконечные рассказы утомляют Елизавету Карповну: упоенная собой и только собой, она уже с утра начинала рассказывать о каких-либо жизненных историях, в которых главное место занимала она, непревзойденная, очаровательная, непобедимая…
Елизавета Карповна, однако, сравнительно легко переносила свою соседку, может быть, потому, что в последнее время чувствовала себя лучше, то ли действовал новый препарат, привезенный Вершиловым из Венгрии, то ли еще почему-то, но она казалась бодрее, даже аппетит появился, и сестра ее, повеселев, сказала как-то Алевтине:
— Теперь я верю, что она поправится…
К Маргарите Валерьяновне все те годы, что она лечилась, приходил всего лишь один-единственный посетитель, зато являлся аккуратно, из вечера в вечер.
Она каждый раз старательно готовилась к его приходу: накладывала на лицо новый слой тона, мазала ресницы, подсинивала веки, красила губы и щеки. Выходила к нему в холл, нарядно одетая, надушенная, у нее с собой было, должно быть, халатов десять, никак не меньше, сияя лучезарной улыбкой:
— Дорогой друг, рада вас видеть…
Он был стар, не моложе ее, а даже, наверное, старше, худой, поджарый.
Вика и Соня считали: наверняка в прошлом тоже артист или режиссер, на морщинистой шее нарядная «бабочка», костюм, всегда тщательно вычищенный, хотя уже далеко не новый.
Увидев Маргариту Валерьяновну, он вскакивал со стула, долго, с чувством целовал протянутую руку, спрашивал заботливо:
— Как вы сегодня, дорогая?
Обычно он не уходил вплоть до самого вечера, сидел рядом с Маргаритой Валерьяновной в холле, оживленно беседуя о чем-то.
— И как только языки не притомятся молоть да перемалывать — и, наверно, все одно и то же? — удивлялась няня Кира, однако в то же время замечала одобрительно: — Старые, а не чета нынешним, молодым, вон — словно голубки беседуют, никак наговориться не могут. Должно, любят друг дружечку, один без другого никак не обойдется… — И тут же добавляла от всей души: — Хотя, надо сказать, я его никак не пойму: и как он только с нею справляется? Ведь характерец у нее, такого второго на всей земле нет и не будет!
— Думаете, он ей муж? — спросила Вика. — Вот уж нет! Ни он ей не муж, ни она ему не жена!
— Это ты потому так считаешь, что они «выкают» друг другу? — спросила Алевтина.
Вика решительно покачала головой.
— Отнюдь. Я видала таких вот женатиков, женаты чуть ли не полвека, а один другого только на «вы» и никак не иначе. Нет, просто чувствую: вовсе они не муж и жена, даю голову на отсечение!
Должно быть, Вика безусловно гордилась бы своей проницательностью, если бы знала всю правду такой, какая она есть.
Они и в самом деле не были супругами, Маргарита Валерьяновна и Алексей Александрович. Самые близкие друзья, возлюбленные в далеком прошлом, прошедшие многие жизненные испытания, но не супруги. И никогда ими не были.
Когда-то Маргарита Валерьяновна блистала в одном провинциальном театре, была примадонной, играла заглавные роли в опереттах «Сильва», «Марица», «Принцесса цирка».
А он был гример, всего-навсего, однако заслуженно считался отличным мастером своего дела. Многие актеры называли его «волшебником», и он поистине оправдывал свое прозвище. Досконально изучив особенности человеческого лица, он поистине творил чудеса: к примеру, мог превратить немолодую, некрасивую физиономию в нечто прекрасное, поражавшее издали своей неоспоримой свежестью и юностью. Мог придать любое выражение глазам, одним легким штрихом сделать из бесформенного, вялого рта пленительной красоты губы, из плоского, в морщинах лба — выпуклый, гладкий и чистый лоб…
Однажды, тому уже много, много лет, после спектакля, прошедшего удачно, возбужденная успехом, аплодисментами, возгласами «браво», примадонна попросила гримера проводить ее домой.
Позднее сама признавалась:
— Не пойму, как это все получилось. Так как-то, стихийно… — И добавляла: — Это мой каприз, а я, как известно, со своими капризами не могу справиться…
