Так тем воскресным утром мне пришлось прочесть вслух брату моей подруги рассказ из сборника Рюноскэ Акутагавы «Зубчатые колеса». А что мне было делать? Но я все равно старался читать с выражением. Прочел только последний рассказ «Аэроплан». Еще в хрестоматии напечатали «Красный свет», но я прочел только «Аэроплан». Страниц восемь, а последняя строка такая: «Неужели не найдется никого, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю?»[7]. Написав ее, Акутагава покончил с собой.
Я прочел эту последнюю строку, но домой никто все еще не вернулся. Телефон не звонил, вороны не каркали. Вокруг стояла полная тишина. Лучи осеннего солнца через тюль заливали гостиную ярким светом. И только время – медленно, однако неумолимо – двигалось вперед. Брат моей подруги, будто наслаждаясь отголосками рассказа, прочитанного для него одного, сидел, скрестив руки, с закрытыми глазами.
Нравится такая проза или нет, но произведение было явно не самым подходящим для чтения вслух воскресным утром. Я закрыл книгу и посмотрел на часы. Стрелки едва перевалили двенадцать.
– Скорее всего, мы друг дружку не поняли. Я, пожалуй, пойду, – сказал я и привстал с дивана. С детских лет мать внушала мне, что беспокоить людей в обеденный час нельзя[8]. И это понимание крепко засело у меня в голове, как рефлекторная привычка.
– Раз уж пришел, может, подождешь еще полчасика? – предложил брат. – Не вернется минут через тридцать – тогда и пойдешь, чего уж.
В его словах был смысл, и я снова опустился на диван и положил ладони на колени.
– А ты хорошо читаешь, – сказал брат чуть ли не восхищенно. – Тебе никто об этом не говорил?
Я покачал головой: никто никогда не называл меня умелым чтецом.
– Если не понимаешь суть, читать, как ты, не получится. Особенно мне понравилось в конце.
– Вот как… – ни к месту вставил я и ощутил, как щеки у меня порозовели. Приятного мало, если тебя хвалят ни за что. Однако все вело к тому, что еще с полчаса мне предстоит служить собеседником брату моей подруги. Ему явно просто хотелось с кем-то поболтать.
Сложив перед собой руки, как будто молился, он вдруг спросил:
– Не сочти за странный вопрос, но у тебя не бывало так, чтобы память прерывалась?
– Память?
– Да. В том смысле, что совершенно не можешь вспомнить, где был и что делал в какой-то промежуток времени.
Я покачал головой:
– По-моему, не бывало.
– И ты помнишь все, что с тобой происходило, четко, все по порядку?
– В общем-то, да. Если что-то было недавно, наверное, я почти все могу вспомнить.
– Н-да, – вымолвил он и поскреб в затылке. Затем произнес: – По идее, так и должно быть.
Я молча ждал, что он скажет еще.
– Признаться, со мной несколько раз бывало так, что память куда-то улетучивалась. Например, пропадет вдруг часа в три, очнулся – а на часах уже семь. Где был и что делал эти четыре часа, никак не вспомнить. Причем, ничего особенного при этом не происходит: головой не ударялся, не напивался в стельку. Просто живешь себе, живешь, а память ни с того ни с сего щелк – и пропала. И нипочем не угадаешь, когда это произойдет в следующий раз и сколько часов или дней продлится.
– Вот оно что… – вставил я.
– Вот представь, записал ты на магнитофон симфонию Моцарта. Поставил затем послушать, а примерно с середины второй части до середины третьей никакого звука нет, весь пропал. Примерно так. Причем, звук пропал – это не значит, что там звучит тишина, музыка просто перепрыгивает. Вроде как сегодня – это сегодня, а завтра – уже послезавтра. Понимаешь?
– В общем-то, да, – неуверенно ответил я.
– Если б речь шла только о музыке, то да – это неудобно, хотя в целом терпимо, особого вреда нет. А если такое происходит в жизни, хлопот не оберешься. Я понятно говорю?
Я кивнул.
– Как будто слетал на обратную сторону Луны и вернулся с пустыми руками.
Я кивнул еще раз, хотя смысла этого сравнения не понял.
– Это генетическое заболевание. Таких явных случаев, как мой, немного: с этим рождается один человек на несколько десятков тысяч. Но и те друг от друга отличаются. В пятнадцать лет я попал в университетскую больницу на консультацию к врачу-психиатру, мать водила. Как полагается, у болезни есть название. Правда, такое длинное, что звучит, как оскорбление. Его я забыл сразу, еще тогда. Кто-то же придумывает такие названия, а?
Он ненадолго умолк, но вскоре опять продолжил:
