В плен капитан попал раненым, без сознания. Очнулся на другой день у немцев. Неизвестно, что бы с ним было, обнаружь он у себя пистолет. Скорее всего, пустил бы пулю в висок. Не было при нем даже складня, отцовского дара, с которым не расставался несколько лет. Он не скрывал ни чина своего, ни партийной принадлежности, полагая это недостойным.
Однажды его привели в двухэтажный особняк на окраине Витебска и оставили с глазу на глаз с офицером СС. Офицер был довольно молодой, одних лет с капитаном, и немного даже похожий на капитана: светлые волнистые волосы, карие глаза, открытый взгляд. Уловив это сходство, капитан усмехнулся. И эсэсовец с любопытством разглядывал капитана. Долго разглядывал, молча, то криво улыбаясь, то хмурясь. Потом снял телефонную трубку и что-то кому-то отрывисто сказал. Минутой позже в комнату вошел армейский лейтенант, говоривший по-русски. Он тоже обратил внимание на схожесть эсэсовца и капитана.
— Большевик? — спросил эсэсовец.
— Да, большевик, — ответил капитан.
— Командовал батальоном?
— Командовал ротой, трое суток батальоном и два часа до ранения — полком.
— При таких потерях мог и до дивизии дослужиться. — Немец криво усмехнулся.
— Ваши потери не меньше.
— Мы наступаем.
— Не везде.
— А вы откровенны, — сказал эсэсовец.
— Мне нечего скрывать. Я не грабил, не разбойничал. Это очень хорошее состояние, когда нечего скрывать.
— И в смелости вам нельзя отказать, — медленно молвил немец, откинувшись к спинке кресла.
— Может быть, и так, спасибо за доброе слово. Я думаю, все в жизни взаимосвязано. Смелость, на мой взгляд, это прежде всего чистая совесть.
— Возможно, возможно, — сказал эсэсовец и не спеша достал из кобуры пистолет. — Значит, чистая совесть? Может быть, и совесть, но это надо проверить. Отодвиньтесь назад, к стенке, к стенке.
Едва капитан, привстав и оглянувшись назад, отодвинулся, как громыхнул выстрел. Один, другой, третий. Капитан не шелохнулся. Он начал догадываться, что его пытают.
— Может быть, и совесть, — повторил немец. — Проверим еще раз.
На этот раз эсэсовец не спешил. Долго и нарочито старательно прицеливался, примерял пистолет то выше, то левее или правее. Сжав зубы, капитан молча ждал, ничего иного ему не оставалось. Немец наконец смилостивился и выстрелил. Когда развеялся дымок, пытливо осмотрел стенку за головой капитана.
— Всегда стрелял недурно, а тут совсем близко, трех метров не будет, и — мимо. Не пойму, в чем дело. Не волосы ли волнистые мешают? Эсэсовец куражился, а лейтенант-переводчик всплескивал руками и надрывался от смеха, поощряя его.
Капитан только сейчас догадался, что оба они пьяны.
Эсэсовец положил пистолет на стол, поднялся и достал из шкафчика ополовиненную бутылку и два бокала.
— Может быть, добрый ром придет на помощь, — сказал он с кривой усмешкой, наполняя бокалы.
Они выпили, лейтенант залпом, эсэсовец в два глотка. Русские люди, после того как выпьют, по обыкновению закусывают и начинают душевный разговор. Частенько этот разговор выливается в песню, тоже душевную. Немцы, видимо, придерживались иного обычая.
Эсэсовец поставил бокал и вновь взял в руку пистолет. Повторилась комедия с тщательным прицеливанием, выстрелом и внимательным осмотром стенки, куда врезалась пуля.
— Опять мимо! — воскликнул он и развел руками. — И ром не помог. Может быть, мало? — Он снова наполнил бокалы и тотчас же выпил. — Не попробовать ли вам, лейтенант? Впрочем, нет, надо проверить самому. Обязательно самому.
Он встал и, почти не целясь, выстрелил. Спрятав пистолет в кобуру, попросил капитана Михайлова подняться и взглянуть на стенку, чтоб оценить стрельбу.
Капитан не сразу сообразил, чего от него хотят, и поднялся лишь после напоминания. Стрельба была выше всяких похвал, если оценивать ее лишь по точности попаданий. На стенке, наспех оклеенной разномастными обоями, выше стула, на котором он сидел, виднелись свежие пулевые пробоины. Поначалу капитану показалось, что их было три: чуть слева, чуть справа и чуть выше его головы. При более внимательном взгляде он обнаружил в каждой пробоине по два следа пуль. Шесть выстрелов, три пробоины — пуля в пулю.
— Завидное попадание, — тихо сказал капитан.
— По-другому не мог, — буркнул эсэсовец. — Заболел сын, а сегодня у него день рождения. Ночью во сне мать явилась, умоляла не грешить, о сыне подумать.
Капитан молча смотрел на немецкого ровесника, в голове не было ни одной мысли и даже не хотелось, чтоб они были. Ни думать не хотелось, ни слушать, ни загадывать.
— А совесть у вас и на самом деле, наверное, чиста, — сказал под конец эсэсовец. — И смелость, возможно, от чистой совести. Это, может быть, и похвально, но весьма опасно. Долго не продержитесь.
С этими словами капитан был с миром отпущен. Его привели в барак, он начал было рассказывать об эсэсовской пытке своим товарищам, но его быстро сморил сон. Спал он долго и крепко, а утром, когда проснулся и стал бриться, увидел у себя полголовы седых волос. Друзья заметили их еще накануне, но сказать либо не успели, либо не захотели.
