Жичин хотел что-то ему возразить, но не успел — проснулся. И хорошо, что проснулся. Примерив свой сон и так и этак, он пришел к твердой мысли: возражать нечем.
Утром, не дожидаясь завтрака, он сел за стол и с остервенением взялся за дело. Впереди у него три дня и две ночи — время немалое. Надо заново проштудировать все уставы и все инструкции, капитально просмотреть все схемы аппаратуры, восстановить в памяти теоретические основы, почитать Толстого, Станюковича. Не мешало бы пройтись с карандашом в руках по Балтийской лоции — не век же новехонькому крейсеру торчать в Неве. Он составил подробный план, и дело пошло. Работалось хорошо, азартно. Все или почти все было читано и раньше, все вроде бы казалось знакомым, а воспринималось сейчас по-другому, и не сразу понял Жичин секрет этой механики. А секрет был простой: раньше он читал для преподавателя, чтоб сдать экзамен, а сейчас для себя, для дела.
Вестовой принес завтрак и в растерянности глядел на стол, заваленный бумагами, — некуда было ставить поднос. Жичин сдвинул схемы, и краем стола завладели большая тарелка с крошечной горкой перловой каши, тонюсенький ломтик эрзац-хлеба и стакан чая в серебряном подстаканнике.
— В кают-компании, товарищ лейтенант, все говорят, что вам повезло — трое суток загорать можно, — а вы ни свет ни заря уже за бумаги, — с укором выпалил вестовой, тверской колхозник Антон Савватеев, но в этом укоре Жичин услышал и простодушное одобрение. Кто, как не земледелец, может достойно оценить усердную работу, да еще ранним утречком.
— А что еще говорят в кают-компании?
— Говорят, что если бы капитан-лейтенант Вакуленко доложил командиру с глазу на глаз, вы бы, товарищ лейтенант, могли отделаться простым замечанием.
— А вот это было бы плохо.
— Почему же, товарищ лейтенант?
— Потому что я нарушил приказ Военного совета. Если человека за это не наказать, он нарушит приказ и в другой и в третий раз. И не только он — другие разохотятся, дай только волю. Не флот боевой будет, а сход крестьянский. Так что не утешайте меня, Савватеев, все правильно.
— Не буду больше, товарищ лейтенант. — Он улыбнулся. — На обед котлеты принесу.
Жичин позавтракал, и есть захотелось еще больше. При голоде это обычное явление, он уже привык к нему и потянулся за папиросой-спасительницей. Теперь рассвирепевший аппетит могли унять только папиросы. Хорошо хоть, что это добро на корабле пока без ограничения. Правда, если выкурить десяток подряд, начинала кружиться голова и к горлу подступала тошнота. Но совсем не обязательно было курить сразу целый десяток. Шесть-семь — и голод уже отступал — прямым ходом в немецкие окопы, как говаривал лейтенант Голубев.
За схемами и уставами день прошел быстрее, чем Жичин предполагал. Не все ему удалось постигнуть, что намечалось. Не успел. Зато все прочитанное отстоялось и осело в памяти крепко.
Поздно вечером зашел мичман Кузин. Зашел свободно, не таясь, как всегда заходил до вчерашнего дня. Жичин встретил его строгим недоуменным взглядом.
— Не сам, не сам, товарищ лейтенант. По приказу. Доложил старшему помощнику план завтрашних тренировок, он внес кое-какие коррективы и приказал согласовать с вами.
Жичин просмотрел план, остановив особое внимание на поправках старпома. Они, конечно, были не случайны, эти поправки.
— Старпом не объяснил свои коррективы? — спросил Жичин.
— Никак нет, товарищ лейтенант. Но приказал обязательно согласовать с вами.
— Похоже, стрельбы ожидаются, — тихо обронил Жичин, переводя взгляд с одной поправки на другую.
— Я тоже так подумал, товарищ лейтенант.
— Что ж, мичман, все дельно. Приказ есть приказ. — Жичин вернул ему листок с планом. — Как прошел день?
— Все в порядке, товарищ лейтенант. Никаких происшествий.
— Лучше, чем с командиром. — Жичин усмехнулся.
— Не лучше, — возразил мичман. — Все переживают за вас. Все до единого.
— Хватит об этом, мичман. Сколько можно воду в ступе толочь?
— На мое разумение, товарищ лейтенант, до тех пор, пока не расплескается.
— Идите-ка спать, философ.
Мичман ушел, а Жичин долгонько еще размышлял над его словами. Он, конечно, и сам знал, что радисты обеспокоены его наказанием, жалеют своего командира. Пострадавших всегда жалеют. Напоминание об этом вроде бы и приятно было, и лестно для лейтенантского самолюбия, но он тотчас же ощутил в себе заметную расслабленность. На память пришел случай из далекого детства. После изрядной отцовской взбучки он прибежал к матери за сочувствием. Мать, как водится, приласкала его — обняла, поворошила волосы, — и таким он показался себе несчастным, так стало себя жалко, что он, не желая того, разревелся. Казалось, конца не будет горьким соленым слезам, тяжким всхлипываниям и содроганьям. Он уже не помнил, как успокоился, помнил только, что после этого, обессиленный, измучившийся, проспал среди бела дня несколько часов подряд.
Не-ет, расслабляться ему нельзя. Ни в коем случае. Завтра и задуманное надо сделать, и упущенное наверстать.
