Пока каюта проветривалась от застоявшегося табачного дыма, Жичин думал о том, что бы ему на сон грядущий почитать. Джек Лондон подошел бы, пожалуй, по всем статьям, но его похитил штурман. Неизвестно еще, кто сейчас больше нуждается в мужестве — Жичин или Митяшов. На глаза попался Станюкович, но Жичин, подумав, решил, что его лучше читать не на якоре в Неве, а в море, в дальнем походе либо перед самым походом. Остановился на Толстом. У Льва Николаевича и мужества предостаточно, и философии. А главное, о чем бы ни шла речь, перед глазами во всей тягости и во всем величии встает сама жизнь. Где найти лучшего учителя, чем жизнь?
Задраив иллюминатор, Жичин не спеша улегся и так же не спеша взял книгу. Полистал «Севастопольские рассказы» — интересно, но очень уж все знакомо, хотелось необычного, — дошел до «Отца Сергия». Вот что ему сейчас надо! Он читал эту повесть давно, в школе на уроках — выпросил на день у дружка — товарища Петьки Зимовникова. Это было чтение урывками, с оглядкой. Многое осталось тогда непонятным, загадочным. Однако мучения отца Сергия, его непреклонная воля и решительность вошли в память капитально.
Жичин читал неторопливо и, в сущности, постигал все заново. В жизни до сих пор пока ничто еще так не захватывало, как взяла в клещи и повела своей извилистой дорогой эта драматическая история. Пока дорога не кончилась, он не оторвался от книги ни на минуту. На нервный и голодный желудок с интересом читались редкие книги. Жичин мог сосчитать их по пальцам, и ни одна из них не могла идти в сравненье с историей отца Сергия.
Когда у Жичина бывала радость, он спешил поделиться ею с друзьями. Этой радостью не хотелось делиться ни с кем.
Второй и третий день наказанья пролетели пулей. Вечером третьего дня за столом в кают-компании его ожидала любопытная встреча. Офицерские места за столами раз и навсегда распределены по должностному принципу. Во главе кают-компании — старший помощник командира корабля. За одним столом с ним сидели командиры боевых частей, потом следовали столы начальников служб, командиров башен, батарей, групп. Вместе с Жичиным трапезу делили лейтенанты Голубев, Митяшов и Неверов.
Корабельная служба расписана по минутам, офицеры встречались лишь в кают-компании, и каждодневное общение за столом довольно часто бывало истоком доброй дружбы. Жичину было небезразлично, как встретят его друзья-товарищи после трехдневной отлучки. Ему хотелось первым делом повидаться с ними, с соседями по столу, самыми близкими людьми на корабле, и он вошел в салон в ту минуту, когда вестовой докладывал старпому о том, что стол накрыт. Он обдуманно выбрал эту минуту, чтоб у офицеров не было времени обратить на него внимание. Сперва друзья, потом все остальные.
— Товарищи командиры, прошу к столу, — торжественно произнес старший помощник и распахнул дверь в столовую. Без сутолоки, но и не задерживаясь, офицеры двинулись за старпомом.
Жичина, к его радости, вроде бы и не заметили. Он вошел в столовую последним, все уже уселись, и только его друзья по столу, приветствуя его появление, стояли навытяжку. Он сел, сели и они. Шутливый парад достиг цели — Жичину стало весело.
— Тебя в одиночестве-то не лучше кормили? — спросил лейтенант Митяшов.
— Лучше, — с усмешкой ответил Жичин. — Того и вам желаю.
— Мы бы с нашим удовольствием. — Штурман даже облизнулся. — Правда, Митя? — Он перевел взгляд на Голубева.
А Голубев то ли не слышал, то ли не захотел ввязываться в этот разговор. Он повел философскую речь о добре и зле, о том, что зло безродно, а у добра всегда есть дом, есть родина. Не особо надеясь, что эти слова произведут на друзей-соседей должное впечатление, он заметил для пущей важности, что высказанные им мысли принадлежат Льву Николаевичу Толстому и что он, Голубев, лишь полностью их разделяет.
Упоминание о Толстом всколыхнуло в Жичине собственные раздумья, навеянные ночным чтением, но воли этим раздумьям он не дал. Ему не очень ясно было, с какой целью затевал Голубев этот разговор о добре и зле. Подкрепить душевной щедростью его, Жичина? Вроде бы ни к чему, он не нуждался в подкреплении, и Голубев должен был бы если уж не знать, то догадаться об этом. Защищать Жичина от Митяшова не было никакого смысла. Может быть, все дело в Неверове?
Едва Жичин глянул в его сторону, как Неверов, махнув рукой, напустился на Голубева.
— Хватит тебе философию разводить. Неужели не надоело? Главное в том, что Федор теперь полноценный моряк, испытавший всю флотскую службу. Теперь и весь стол наш полноценный. А ты опять в заумь ударился…
В другой раз Голубев мог и не пропустить эту тираду мимо ушей, теперь же он лишь расцвел в улыбке.
— Неужели и ты на губе бывал? — спросил Митяшов. — Сдается мне, чужие заслуги себе приписываешь.
— Представь себе — не приписываю, — весело ответил Неверов. — Губу испытал дважды.
Да-а, удивил Жичина Неверов. И Голубева удивил, и Митяшова.
