— Какая разница? — спросила она с недоумением.
— Большая, Валентина Александровна. Такая же, как между инфарктом и аппендицитом. Может, даже больше.
— Допустим, — смирилась она. — Ранило лейтенанта осколком бомбы. Осколок, надо полагать, большой и острый — смотрите, какая рваная рана. Судя по тому, что не видно выходного отверстия, осколок прячется где-то здесь, и его, должно быть, придется извлекать, хотя это опасно — можно повредить нервный узел и оставить стопу недвижной. Плохо, конечно, что нет рентгена… Вот уж поистине как без глаз.
Обработав мою рану, она поручила перевязку сестре, а сама занялась капитаном. Его водрузили на соседний стол, и девчонки, к большой моей радости, потянулись одна за другой к нему. Теперь я мог вздохнуть во все легкие. Пока мне бинтовали ногу, я слушал объяснение Валентины Александровны.
— Здесь случай совсем иной, — говорила она притихшим девчонкам. — Капитан Крутоверов подорвался на мине. Ему раздробило стопу, и ее пришлось ампутировать. В медсанбате, куда попал капитан, был, видимо, не очень опытный хирург и инструменты оставляли желать лучшего.
Не зная того и не ведая, Валентина Александровна была близка к истине, хотя медсанбата капитан миновал. Хирург у него на самом деле был без всякого опыта, и орудовал этот хирург тупым ножом. Если бы Валентина Александровна знала об этом, она, наверное, не рискнула бы сказать то, что сказала.
— Придется вновь пилить, — продолжала она, — на такую культю протез не поставишь. Видите, девочки? Предстоит вторая ампутация. И сделать ее должен опытный хирург… Это ведь серьезно, на всю жизнь…
— Конечно, на всю жизнь, — ответил капитан. — Оттого я и вверяю вам свою судьбу. Правда, без ведома, без спросу…
— Я не о том… — Валентина Александровна слегка побледнела.
— А я и о том… Заодно уж, пан или пропал.
— Так уж и пропал? — спросила она тихо.
— Пропа-ал. Это я говорю сущую правду. Как на духу.
Она забинтовала ему ногу, с облегчением вздохнула.
— Стрептоцида положила побольше, теперь будет покойнее.
— Это уж точно, теперь я буду спокоен. В два счета все заживет, вот увидите.
— Дай бог. — Она склонила голову и медленно, устало пошла к двери.
Нехотя, впервые, может быть, жалея о скором окончании урока, потянулись за ней девчонки.
Пока они шли, ладная острогрудая девчушка, замыкавшая стайку, раза два или три оглянулась на нас, а дойдя до двери, быстро повернула обратно.
— Вам было очень больно? — спросила она капитана. У нее был необычный гортанный голос, низкий, глубокий, придававший ее словам душевность и степенность, не свойственную ее возрасту.
— Что вы сказали? — Капитан с трудом оторвался от своих мыслей.
— Вам было больно? — повторила она свой вопрос, и голос ее слегка дрогнул.
Капитан поднялся, потрогал забинтованную ногу и долго молча смотрел на девушку.
— Когда? — проговорил он наконец. — Сейчас или там? — Он кивнул на окно.
— И там и здесь, — ответила девушка.
Капитан мягко усмехнулся и взялся за костыли.
— Там было больно, здесь — нет.
— Совсем уже не больно?
— Теперь совсем не больно. — Он широко, наивно, совсем по-детски улыбнулся, оперся на костыли, вытянул руки по швам. — Разрешите идти?
— Что вы? — Девушка поперхнулась, опустила глаза. — Я ж не командир.
— По этикету женщина выше любого командира, — весело ответил капитан и направился к двери. Я взял свою расписную кленовую палку и пошел за ним следом. Девушка вышла со мной вместе.
— Приходите к нам, — сказал я ей на прощанье. — У нас двенадцатая палата.
— Я приду. Завтра же и приду, — сказала она твердо.
Она пришла, юная, румяная, и тотчас же завладела разговором.
— Меня зовут Ольга. Ольга Костина. А вас?
Капитан приветливо ей улыбнулся, а отвечать не стал, предоставил эту честь мне. Он делал это не первый раз, и я уже свыкся с его манерой.
— Капитан Крутоверов, — я показал на соседа, — а я — лейтенант Жичин.
— Ой, а как же мне вас звать? — Она всплеснула руками. — Неужели «товарищ капитан» да «товарищ лейтенант»? — Она по очереди с открытой лукавинкой оглядела нас.
На этот вопрос капитан тоже отвечать не собирался, хотя он и развеселил его.
— Капитан — Борис Трофимович, а я — Федор… Федор Васильевич, — ответил я, слегка замешкавшись. Я еще никогда и никому так не представлялся.
— Вот и хорошо, теперь и поговорить можно, — сказала она обрадованно и уже на правах доброй знакомой добавила: — У нас все девочки твердят, что ваша палата самая интересная. И врачи говорят то же самое.
— Чем же она интересная? — спросил я. На меня, как и в первый раз, впечатление произвел ее голос, а не слова.
— Да уж не окном, наверное, и не дверью, — ответила Ольга, рассмеявшись.
— Значит, на-ами? Капитаном и мной?
— Будто не знаете, — сказала она с укором.
Мы, может быть, и знали, а если не знали, то догадывались о внимании к нашей палате — как-никак единственные офицеры на весь госпиталь, — и мое удивление было не совсем искренним. Надо было сразу же промах свой исправить, обратить его в шутку, а я вовремя не нашелся. Капитан же, вместо того чтобы помочь незадачливому соседу, подлил масла в огонь.
