— Нашли кем интересоваться, — сказал он добродушно. — Один хромой, а другой и вовсе без ноги…
Два дня назад он этих слов не сказал бы. Он и слушать бы не стал Ольгу, а если б, паче чаяния, и услыхал хоть слово о чьем-то интересе к нам, то, кроме боли, оно ничего бы ему не принесло.
Ольга была в недоумении. Плечи ее приподнялись и тотчас же опустились. Она собралась что-то сказать, что-то возразить, даже рукой повела, чтоб подтвердить слова свои жестом, но не успела.
В наушниках, подаренных мне корабельными радистами, пропищал сигнал времени, и мы услышали тревожный голос московского диктора. Ожесточенные бои шли на подступах к Сталинграду. Не лучше были наши дела и в предгорьях Кавказа. Вчера наши войска оставили Майкоп, а сегодня — Краснодар.
В палате стало тихо. И Ольга, и капитан, и я потупили глаза. К скорбным известиям, как к боли, привыкнуть было невозможно.
— Что же в нас, к черту, интересного, когда немца к самой Волге допустили? — сказал я в сердцах.
Никто мне не ответил. Я и не надеялся на ответ, просто невмоготу было молчание.
— О чем еще говорят ваши девочки? — спросил я.
— О том же, о чем и вы, — торопливо ответила Ольга. — О Сталинграде. Остановят их на Волге или же до нас докатятся — до Камы, до Урала.
Тихо лежавший капитан привстал, облокотился на подушку и по очереди мрачно нас оглядел: сперва меня, потом Ольгу.
— О чем вы судачите, юнцы! — гаркнул он на всю палату, и я без труда представил его во главе батальона. — Урал, Кама… Как вам не стыдно? Ей еще простительно, она девчонка, но тебе, лейтенант… Неужели и ты думаешь, что до Урала немец дойдет?
— Дальше Волги немец не пойдет, — ответил я спокойно. — И Ольга так думает, и я тоже. Откуда ты взял, что мы думаем по-другому? Меня еще ладно, куда ни шло, я свой, а Ольгу и напугать мог капитанским басом, уродом сделать.
Крутоверов и сам уже спохватился. Он виновато смотрел на Ольгу, хлопал глазами и твердил сумрачно:
— Да, да, нашел отдушину… Извиняйте. Это Сталинград меня взбаламутил, Волга…
«Конечно, отдушина, — подумал я. — Сейчас и не прожить без этих отдушин».
— Где вы родились, Борис Трофимович? — тихо спросила Олега.
Капитан безучастно смотрел в окно и отвечать не спешил. Последовав за его взглядом, я увидел на вершине сосны молодую сороку, старательно чистившую свои перья. В лесу кто-то свистнул, и сорока улетела.
— Это было так давно, аж не верится… — сказал он. — В деревушке я родился, на реке Ветлуге.
— Вот и хорошо! — Ольга обрадовалась. — Вот и думайте о Ветлуге, а про Волгу пока забудьте. И про Сталинград тоже. Представьте себе лес, поля, цветы… Вы любите цветы? Я ромашки люблю и колокольчики. И птиц очень люблю: скворцов, пеночек, синичек… А соловья ни разу не видела.
— Пробовал, — медленно ответил капитан. — Думал о Ветлуге, а видел Волгу, пытался цветы представить, а перед глазами все равно бомбы да мины. Никуда, видно, не уйдешь от них.
— Если захотите, уйдете! — упрямо твердила Ольга. — Надо только сильно захотеть и взять себя в руки, я на себе проверяла. Если уж я могла, то вы… Вы же солдат, даже капитан солдатский.
На его лице, усталом и посеревшем, обозначилась печально-добродушная усмешка.
— А ведь Ветлуга-то в Волгу течет, — сказал он, поворачиваясь к Ольге. — В этом, наверное, все дело.
Ольга промолчала, но пасовать как будто не собиралась.
— А скажите, Борис Трофимыч, рыбалка на Ветлуге хорошая? Муксун, например, водится? Или нельма?
Встрепенулся капитан, услыхав о рыбалке. Глаза его потеплели, оживились. Угадала Ольга. Как говорят, прямо в яблочко. А я третью неделю в одной палате и ни разу не сообразил завести речь о рыбалке. И ведь сам рыбак. Не бог весть какой, правда, но ерша от окуня отличить мог. А уж поговорить о них — и подавно.
— Муксун у нас не водится, — сказал капитан, — и нельму не видел. Признаться, я и не слыхивал о такой рыбе. А вот стерлядка у нас — царская. Не еда, а объедение. — Он причмокнул языком, а глаза сами собой полезли вверх, будто там, на потолке у окна, и обитала эта чудо-рыба. — Что в ухе, что в пирогах — одно объеденье. Лучше не вспоминать, — он махнул рукой. — А нельма что за рыба?
— Нельма тоже объеденье. — Ольга рассмеялась, потом вдруг задумалась и неожиданно рассказала нам о своих родных.
