«Я упомянул выше хитрость и отсутствие сдерживающих начал. К этому надо прибавить жестокость и мстительность… В 1923 году, в интимной беседе с Каменевым и Дзержинским, Сталин признавался, что высшее для него наслаждение в жизни состоит в том, чтоб наметить жертву, подготовить месть, нанести удар, а затем пойти спать.» [Вот какой хищник! Рассказал им, а потом с ними так и поступил! Какой же злодей! И его ещё боготворят! – Авт.]
«Не без колебаний приведу два факта из личной жизни Сталина, которые получают теперь общественное значение. Бухарин рассказывал… как Сталин развлекался, пуская своей десятимесячной девочке дым из трубки в лицо: ребёнок задыхался, а Сталин смеялся… Десятилетний сын Сталина часто укрывался у нас на квартире, весь бледный, с дрожащими губами. Мой папа сумасшедший, – говорил он вслух, уверенный, что наши стены обеспечивают его неприкосновенность.
Чем бесконтрольнее становилась власть бюрократии, тем грубее выпирали наружу преступные черты в характере Сталина. Крупская… рассказывала мне о глубоком недоверии и острой неприязни, с какими Ленин относился к Сталину в последний период жизни и которые нашли лишь крайне смягчённое выражение в его «Завещании».»
«Последний оставшийся от Ленина документ, – это продиктованное им письмо, в котором он извещал Сталина о разрыве с ним всех личных и товарищеских отношений. Можно себе представить, как накипело у больного на сердце, если он решился на такой крайний шаг!.. А между тем подлинный «сталинизм» развернулся только после смерти Ленина.
Нет, личная ненависть – слишком узкое, домашнее, комнатное чувство, чтоб оно могло оказать воздействие на направление исторической борьбы, неизмеримо перерастающей каждого из участников.
«Телеграммы из Москвы казались бредом. Каждую строку приходилось перечитывать несколько раз, чтобы заставить себя поверить, что за этим бредом стоят живые люди. Некоторых из этих людей я знал близко. Они были не хуже других людей, наоборот, лучше многих… Сталин поставил себе целью заставить человечество поверить в невозможные преступления. Опять приходилось спрашивать себя: неужели человечество так глупо? Конечно, нет. Но дело в том, что подлоги самого Сталина настолько чудовищны, что тоже кажутся невозможными преступлениями.»
