В тот день, правда, он ни с кем не советовался. К нему во дворец явились послы Ахмата, показали великому князю басму: кланяйся, мол. Иван III взял изображение хана, вдруг рассвирепел, всегда очень осторожный, изломал образ, бросил куски его на пол и, не обращая внимания на послов, бояр, князей и слуг, стал топтать ненавистное всем русским изображение. Ярость Ивана III была откровенной и дикой, чисто женской. Но женщины такого не присоветуют никогда. В ярости женской – слабость женская. Мужчинам по-женски свирепеть никак нельзя. Стыдно. Смешно. Страшно. Искореженный, изломанный Ахмат метался под ногами князя, похожего в те мгновения… нет, не на женщину, и даже не на избалованное дитя, но на уставшего вконец русского человека: надоело ему дань платить да услужливо кланяться послам и баскакам, ханам и ханшам, басмам и болванам, надоело. Не Ахмата возненавидел Иван III и его соотечественники, но двухсотлетнее унижение, покорность данников. Надоело. Надоело делать несчастные бедные физиономии, надоело корчить из себя покорных придурков, жить абы-как, потому что на иную жизнь – настоящую, полнокровную – был наложен негласный запрет ханами, всегда готовыми изъять «излишки» жизни в свою казну. Двести сорок лет Русь жила, не желая излишков. Это – очень длительный период. Без излишков жить невозможно человеку разумному, Творцом рожденному, чтобы творить, а не жить по-звериному: день протянул и ладно. Излишки жизни – это не роскошь, это радость творца. Русские устали жить по-звериному. Им захотелось радости, великих творческих свершений.
Пора пришла гнать в шею сборщиков дани. Но… пришла ли пора? Хан Ахмат заручился поддержкой Казимира, и эти два врага могли натворить много бед на Руси.
Может быть, стоило повременить с топтанием басмы? Присутствующие при сем акте люди с волнением смотрели на разбушевавшегося князя. Да, Русь уже в шестидесятые годы XV столетия практически освободилась от жесткой опеки Орды, о чем свидетельствует строительство монументального и величественного Успенского собора в Кремле. Такое дорогостоящее удовольствие могли позволить себе только сильные люди, освободившиеся от рабской психологии, от этого тупого «как бы чего не вышло». Приглашая в Москву Аристотеля и других мастеров из Италии, Иван III мечтал о великих стройках, о великолепии града Москвы. Он не жалел средств, он был не жадный. Он чувствовал, что русский народ окончательно созрел для творчества, для красоты!
