Иван Иванович, окровавленный, рухнул на пол, на богатый ковер. И Грозный вмиг изменился, бросился к сыну, забыл о царском величии, обо всем на свете забыл отец-сыноубийца, обнял голову чада своего, прижал ее, кровомокрую, к груди, и завыл, зарыдал: «Я убил сына!», и голосом не своим (царским, грозным), а отеческим, отчаянным, безысходным стал звать на помощь людей-лекарей, пытаясь дрожащими ладонями остановить густой поток крови, бьющей упругим фонтаном из смертельной глубокой раны. Иван IV Васильевич, логически завершив дело своей жизни, не мог в те страшные мгновения принять эту жесткую логику, он видел глаза умирающего сына и просил у него прощения, просил у Бога помощи, а сын, забыв о воеводах, смотрел в глаза отца, не мятежные совсем, но мятущиеся, ищущие, безнадежно взволнованные, и, как настоящий Рюрикович, шептал отцу добрые слова, напутствовал отца: «Не отчаивайся, ты ни в чем не повинен, я умираю твоим верным сыном и подданным. Успокойся!». Никогда ранее эти два человека не испытывали друг к другу такой нежности, такой жалости. Все, что было у них до того рокового удара общего, вдруг куда-то ушло. Совместные пытки и казни, наложницы и гулянки, друзья и враги – все ушло. Осталось – родное. Родная кровь родного сына, убиенного родным отцом. 19 ноября в Александровской Слободе умер Иван Иванович. Три дня просидел у гроба Иван Грозный. Молча сидел, не думая ни о чем. На сына смотрел.
Через несколько дней принесли гроб с телом в Москву и в храме Святого Михаила Архангела предали земле сына Грозного, который на похоронах дал волю чувствам: он кричал, одетый по-простому, по-человеческому, бился головой о гроб да о землю, и люди плакали. Много людей хоронили Ивана-сына, и в слезах всеобщих было нечто больше обыкновенной жалости, столь естественной для добрых душ в похоронный час: в той печали было предвкушение великой трагедии.
Звонарь
