Пентархия (или Верховная Дума) начала действовать в первые же минуты после смерти Грозного. Ночью 18 марта из Москвы в ссылку были высланы самые близкие к бывшему царю бояре, слуги, воеводы. Некоторые из них попали в темницу. Всех родственников Марии Нагой взяли под домашний арест. Утром город взволновался. Боярское правление вызывало у многих неприятные воспоминания, но пентархия в первые самые счастливые свои дни действовала уверенно: бояре присягнули Федору, доложили народу через глашатаев о воцарении второго сына Анастасии, назначили день торжественного венчания на царство, отослали в Углич Марию Нагую, ее сына, родственников, слуг, отряд стрельцов. Федор провожал Нагую, печальный, с Дмитрием простился нежно, да вдруг разрыдался. Для «слабоумных» столь ярко выраженная грусть, откровенные рыдания, конечно же, не являются чем-то удивительным, трудно объяснимым. Бог дал им право плакать, изливать в слезах боль души своей. Но улыбающийся Федор Иванович плакал не дебильными слезами, хотя на этот факт даже присутствующие не обратили внимания.
Он плакал так горько и «осмысленно», как некогда плакал старец Зосима на пиру у псковской Марфы Дворецкой, предугадав большие беды тем, кто сидел за боярским столом и пил мед, радуясь жизни. Младенец Дмитрий тоже радовался: весна была, солнце, теплые потоки воздуха, жизнь в рост пошла. Что-то недоброе почувствовал блаженный царь в тот день.
Видимо, что-то недоброе заподозрил и Бельский. Он отказался ехать в Углич, остался в Москве. Этот ход, явно не просчитанный, вызвал разные кривотолки в толпе, кто-то (наверняка из пентархии!) воспользовался этим, подбросил в разгорающийся костер сухих веток. По городу пробежал невидимый огонь тупой злобы, страшные слухи побежали по улицам и домам столицы: Бельский отравил царя Ивана Васильевича, а теперь готовит яд для Федора, чтобы посадить на московский трон Бориса Годунова. Народ – доверчив, как малое дитя, особенно если у него есть объект или субъект симпатии. Московскому люду люб был Федор Иванович, даже еще не будучи царем. Спокойный, тихий, с доброй невызывающей улыбкой, с мелким шагом, сам некрупный, невзрывной, очень предсказуемый и в предсказуемости своей безвредный – разве можно такого сына царя не полюбить?! Разве не вызывает такое ангельское создание жалости?! А народу (любому, между прочим) приятно, когда есть кого жалеть. А уж царя жалеть – большое счастье для людей.
