Она попыталась навязать свою волю собравшимся, но Никита Пустосвят ловко увернулся от ее вопроса: «Зачем они (раскольники) так дерзко и нагло пришли во дворец?» – и стал спорить с патриархом и архиепископом Холмогорским Афанасием, с которым в конце концов он чуть не подрался. Стрельцы были на месте. Затем Никита, не обращая внимание на резкие внушения Софьи, грубо отозвался о Семене Полоцком, учителе детей Алексея Михайловича. Правительница и в этот раз резко осадила его. Пустосвят, упорно продолжая свое дело, сказал, что еретик Никон поколебал дущою царя Алексея Михайловича.
Тут уж Софья (она твердо стояла на позициях официальной, признанной в мире православной церкви) совсем разгорячилась, всплакнула от нахлынувших чувств и ляпнула, не подумав: «Нам нужно оставить царство и отправиться к христианским королям!».
Из толпы раскольников раздался злорадно-довольный голос: «Вам, государыня, давно пора в монастырь. Полно царство мутить. Для нас двух царей достаточно, были бы они здоровы да крепки умом. А без вас в государстве пусто не будет!».
Правительница готова была разрыдаться по-девчоночьи, но бояре и выборные стрельцы горой встали на защиту Софьи, окружили ее, суровым мужским словом успокоили, уговорили занять свое место. Диспут не получился.
В последующие дни Софья – надо отдать ей должное! – обласкала выборных стрельцов, угостила их медом да винами из царских погребов, обещала награды, увеличение жалованья. Стрельцы поняли ее с полуслова и твердо сказали: «Мы против старой веры. Это дело церковное, нас не касаемое. Государыню в обиду не дадим».
А за сим начались казни раскольников. Удар по ним нанесли страшный. Многие раскольники убегали либо на север, либо в Сибирь, либо на запад, покидали Россию.
Во второй половине лета 1682 года Софья почувствовала серьезную опасность со стороны князя Хованского.
По Москве ходили упорные слухи о том, что «потомок Гедимина» настраивает стрельцов на еще более решительные меры, на мятеж против бояр. Первым отреагировал на слухи осторожный Иван Милославский. Он выехал из Москвы и «кочевал» по своим подмосковным имениям, нигде не оставаясь подолгу, никому не говоря, где он будет завтра утром.
