Я заверила ее, что все хорошо и я постараюсь заниматься лучше, однако заерзала под ее взглядом.
– В этом возрасте бывает сложно. Не такая я старая, чтобы не помнить, каково это – быть одиннадцатилетней.
Удивительно. Нам она казалась древней, как и все взрослые. Кроме Мэтти, эдакого Питера Пэна. Как он умел веселиться, дурачиться… Мама этого терпеть не могла. Особенно когда мы играли в «тюрьму». Особенно когда мы играли без нее.
– Хватит. Наведи у себя порядок, Софи. Устроила свинарник.
– Это моя комната.
– В моем доме.
– В квартире, к тому же съемной.
Следующим доставалось Мэтти. Я почти засыпала, когда меня будили их споры на повышенных тонах.
– Это янтарь; я подумал, он очень идет к цвету твоих глаз.
– Без коробки?
– Так продавался.
Тишина звенит громче слов.
– Это ее, да?
– Что?
– Думаешь, я позабыла о сережке?
– Господи Иисусе, Эми! Я же сказал…
– Я слышала. Но и я тебе кое-что говорила.
– Просто хотел сделать тебе приятное. Не нужно ожерелье – не бери.
– Миссис Коэн замечала, как ты возвращаешься домой поздно ночью…
Миссис Коэн, соседка Мэтти, любительница подглядывать из-за занавески. Мы столкнулись с ней, когда хотели сделать ему сюрприз по возвращении из Ирландии. С тех пор мама называла ее «Суп-с-мацой»: сильный еврейский акцент запомнился нам ярче, чем фаршированная рыба, которой она нас потчевала. «По рецепту моей венгерской бабули».
– У миссис Коэн прогрессирует Альцгеймер. Ей всякое мерещится.
– Тебе что, мало нас? В этом дело? Почему ты ведешь себя так… – Мама подбирала слова, но не нашлась, как закончить предложение.
Мэтти помедлил с ответом.
Я на цыпочках прокралась к двери, чтобы сквозь щелочку посмотреть на происходящее в гостиной.
– Я никогда тебе не рассказывал…
Голос бесцветный, сам на себя не похож. Мама опустила плечи. Через просвет двери я видела, как она положила ладонь ему на руку и придвинулась.
– Не рассказывал о чем?
Опять тишина, которую не смеешь нарушить.
– Мой отец мне не родной.
– О чем ты?
– Мама переспала с каким-то левым мужиком. Даже фамилии его не знала.
Мэтти не был из праведников, как мои мама и бабушка, но в его голосе слышалось отвращение. Мрачная бездна стыда.
– Все эти годы я называл ее мужа папой. А он мне не отец.
– Он тебя вырастил. Любовь к тебе делает его твоим отцом. Это важнее, чем кровное родство.
– Может быть, – Мэтти горько усмехнулся. – Но кем это делает мою мать?
«Кем это делает нас?»
Я на Парламент-Хилл, разговариваю с мамой, пока Бастер роется в опавших листьях. Когда я была ребенком, мне казалось, что с листвой деревья сбрасывают свою душу, чтобы возродиться весной. Раньше в Ньютоне я читала Библию, ходила в воскресную школу и молилась перед едой. Думаю, это вполне объясняет причудливость моих фантазий.
– Только посмотри, как они покачивают костлявыми руками, – говорила мама, когда мы гуляли по зимнему лесу.
От этого голые деревья еще больше казались мне страшными мертвецами. Как та ветка, что стучала ночью в окно моей комнаты. Я накрывалась с головой и представляла, что кто-то просит меня: «Впусти…»
Так было до появления Мэтти. С ним я перестала бояться темноты. Когда он говорил, что защитит меня, я верила.
– Видно, как ей нужен отец, – сказала бабушка маме. – Пора бы твоему ухажеру сделать предложение, Амелия-Роуз, чтобы ты не была бесчестной женщиной.
– Я и так порядочная, мама.
– Вот поэтому ты и не замужем. Дерзость тебя не красит.
Общество дьявольски озабочено внешними приличиями. Будь по-другому, Мэтти пришлось бы сложнее.
– Кем это делает нас? – повторяет вопрос мама.
– Дурами, вот кем, – отвечаю я.
Сами позволили ему завладеть нашими умами. Сами себя обманывали и не хотели замечать происходящего прямо у нас под носом.
– Если он действительно все это совершил…
Как обычно, вместе с «если» на мои плечи ложится тяжкий груз. «Если» – самое нагруженное смыслами слово.
Что, если Мэтти невиновен?
Что, если посадили не того?
Что, если я сделала величайшую ошибку в жизни?
Если… если… если…
– Ты знаешь, что они винят нас? Семьи, – мама говорит с такой покорностью и болью, без которых я ее уже не помню.
– Я их понимаю.
Она соглашается:
– Сама нас виню.
Я думаю о жертвах. Думаю о детях, выросших без маминой заботы, без колыбельных и бережно наклеенных на коленки пластырей. Об отцах, которым не суждено было отвести дочерей к алтарю. О матерях, которые не теряли надежду снова увидеть детей живыми.
Они считают нас виноватыми. Это читается в глазах, когда телевизионщики берут у них интервью. При упоминании наших имен они меняются в лице, поджимают губы и стискивают челюсти.
Думая о них, я тоже превращаюсь в один сплошной ком: рот, горло, все внутри меня сжимается.
Куча убийц вели ничем не примечательную с виду жизнь; ходили в церковь, водили детей в школу, отдыхали у бассейна по выходным. Обманывали женщин, которые их любили. Все это, однако, не приносит облегчения. Становится только тяжелее от того, что нас так же одурачили.
– Да, все это совершил он, – пытаюсь я убедить нас обеих. – Он, а не мы.
– Это не значит, что мы совсем ни при чем. Если он вправду сделал все, что ему приписывают.
Если…
– Почему?
