Автор этой книги очеркист А. Старков приглашает читателя совершить путешествие не только в пространстве, но и во времени.Маршруты поездок, совершенных в разные годы, весьма различны. Но их связывает одно общее направление— от Тихого океана до Балтики. Это Командорские острова, Камчатка, Сахалин, Рудный Алтай, Урал, Жигули, Чувашия, Полтавщина, Приднепровье, Череповец, Ленинград, Рига.Наблюдения, встречи, факты, эпизоды и размышления по поводу увиденного переплетаются в книге с картинами природы, рассказами о новой географии, экономическом расцвете страны, о величественных днях коммунистического строительства.Книга адресована массовому читателю.
Фото
М., «Мысль», 1964
«Между Камчаткой и Командорскими островами — океан. Тихий. Нам повезло: он лежал перед нами именно такой, каким его и увидел в первый раз Магеллан.
Вышли из гавани на пограничном сторожевике. Корабль заслуженный, награжденный в войну орденом Красного Знамени. Высаживал морскую пехоту на Курильские острова. По пути к Командорам минуем мыс Вилкова. Как только корабль поравняется с ним, будет приспущен кормовой флаг. В память о старшине первой статьи Николае Вилкове, Герое Советского Союза. Он служил на нашем сторожевике и погиб во время высадки десанта.
Позади Авачинская бухта, на берегу которой раскинулся ярусами «Питер», как все называют здесь Петропавловск. Осталась за кормой и невысокая лесистая сопка «Сероглазка», получившая, наверно, свое имя от какой-нибудь красавицы, что жила здесь в давние времена. Скрылся (за поворотом мысок, где на самом краю стояла в 1854 году пушка, первой принявшая бой с англо-французской эскадрой, а сейчас стоит маяк. Не видны уже и «Три брата», три огромных мрачных камня, похожих на моржей, высунувших из воды свои клыкастые морды. Двое из братьев рядышком, а третий, хотя и поменьше, но, видно, самостоятельней, — он чуть в сторонке. Все трое сторожат выход в океан.
Вот он, океан, вокруг. Зеленый, нескончаемый и, как я уже сказал, удивительно спокойный. Флегматик. Гомонят, вьются над ним птицы, бьют его по груди крылами, клюют. Расхрабрились, задираются. А океанище отмахнется от них разок-другой ленивым всплеском волны и снова дремлет.
Птиц — тьма. Медленно, вытянув длинную шею, будто вынюхивая добычу, проплывает над кораблем баклан. И вдруг, сжавшись в комок, устремляется вниз, к самой воде, и, мгновенно выхватив рыбешку, снова взмывает ввысь, радостно хлопая крыльями. Но тут на него набрасываются чайки-говорушки, прозванные так недаром: летая над морем, они все время что-то быстро-быстро лопочут на своем гортанном, с клекотом, языке. Они не только болтливы, но и прожорливы, норовят вырвать добычу у баклана. А он, яростно отбиваясь, уходит все выше, выше. И чайки отстают.
То тут, то там мелькает незнакомая мне птица. В стремительном ее полете я успеваю уловить только черные и красные пятна. Но вот она бесстрашно присела на палубу и, нахохлившись, поглядывает на окруживших ее людей. У нее черное оперение, черная крошечная головка. Клюв — красный. Не клюв, а прямо-таки томагавк, маленький боевой топорик, наподобие тех, какие носили индейцы. По широкому острому клюву и кличка: топорок. Кто-то из матросов берет птицу в руки и сразу же, охнув от боли, отбрасывает на палубу. Рука залита кровью: топорок, слегка клюнув по ладони, рассек ее чуть не до кости. Страшное же оружие у этой птахи!
Топорки так и кружат, так и кружат над нами, то залетают вперед, то возвращаются к кораблю, словно боятся, что без них он не найдет дороги к островам. Этих маленьких воздушных лоцманов-доброхотов становится все больше и больше: значит, Командоры уже близко. Ведь там дом у этих птиц. Один островок так и называют — Топорков.
Небо блекнет, сереет, и это тоже признак нашего приближения к цели: над Командорами всегда сумрачное небо.
Вспоминаю все, что читал и слышал прежде об этой дальней земле, которая должна вот-вот открыться за туманной пеленой.
И видится мне в штормовом взбунтовавшемся океане уже непослушное парусам и едва повинующееся рулю судно. То русский двухмачтовый 14-пушечный пакетбот «Святой Петр», совершивший труднейший поход к берегам Северной Америки. Третий месяц на обратном пути к Камчатке нещадно терзают его бури. Люди исхлестаны зимними ветрами, измучены голодом и жаждой. Цинга косит моряков, свалила их командора Витуса Беринга, датчанина, уже много лет верно служившего России. Друзья россияне называли его вместо Витуса Витязем. А еще величали его моряки Иваном Ивановичем, и это имя полюбилось ему… Большой, грузный, весь отекший, лежит он недвижно в каюте, прислушиваясь к шуму океана. Все, кто еще могут стоять на ногах, не покидают палубы, стараясь высмотреть берег в снежной завесе. Но пройдет много дней, прежде чем откроется земля. Вот она наконец! Морякам мерещится знакомая гавань, чудится знакомый мыс и даже маяк на мысу. Камчатка? На палубу выносят командора. Приподнявшись на локтях, поддерживаемый товарищами, вглядывается он в очертания берега. Нет, не видит он гавани, не видит мыса с маяком. И кажется ему, что это не Камчатка вовсе. Но он ничем не выказывает своих сомнений. Не хочется лишать измученный экипаж последней надежды. Да и в нем самом она еще тлеет. Он велит править к берегу.
