— Тебе надо немедленно ехать в штаб дивизии, — посоветовал он мне, — и дальнейшие задачи полка уточнишь…
Разумеется, прибыв в штаб дивизии, я обязан был представиться комдиву. Но мой внешний вид был далеко не командирским. Дело в том, что с наступлением теплых дней мои руки и особенно ноги покрылись нервной экземой, зуд не давал покоя, и часто я неделями не надевал сапог. Мне приходилось носить сандалии с брюками навыпуск. Такое, мягко говоря, не совсем обычное обмундирование могло вызвать недоумение комдива: единственный в дивизии комполка из молодых краскомов, а выглядит как парень с ярмарки…
Вспомнив совет Денисова зайти сначала не к командиру, а к комиссару дивизии и объяснить, в чем дело, я направился в политотдел. И тут же столкнулся с первым препятствием. Часовой не пропустил меня в здание. Когда я объявил ему, что перед ним командир 43-го полка, он ответил:
— Скажи это кому-нибудь другому, а не мне, — и отвернулся, считая разговор оконченным.
В этот момент из здания вышел человек в военной форме. По его подтянутому виду я понял, что он был кем-то из начальства, и обратился к нему:
— Товарищ, скажите, где я могу увидеть комиссара дивизии Габишева?
— Комиссар дивизии Габишев я, — ответил он, окинув меня подозрительным взглядом.
Предъявив ему свой партийный билет, я сказал, что являюсь командиром 43-го стрелкового полка. Габишев рассмеялся, хлопнул меня по плечу:
— Пойдем ко мне…
Вместе вошли в его комнату. Она была одновременно кабинетом и спальней. Габишев набросился на меня с упреками:
— Что же это ты, голубчик, умудрился явиться к нам, как заяц в разобранном виде?
Кроме словесного объяснения мне пришлось предъявить вещественные доказательства: снял сандалии и показал ему бинты…
Около часа комиссар дивизии расспрашивал меня о боеспособности полка, о партийной организации, об обеспечении оружием, боеприпасами, обмундированием, продовольствием. На все вопросы я ответил, ничего не скрывая и ничего не преувеличивая.
После этого Габишев предложил пойти вместе с ним к начдиву.
— Скажу, что встретил тебя случайно на улице и, разузнав, кто такой, решил зайти.
Меня такая товарищеская поддержка ободрила. Вошли в дом, где помещался штаб дивизии. Габишев представил меня начдиву с оговоркой.
— Беда с ним, — сказал он, — больной. Не может даже по форме одеться и оттого очень стесняется.
Начальник дивизии Карпов был из бывших кадровых офицеров царской армии. Сначала он смотрел на меня с сомнением, но после пояснений комиссара лицо его прояснилось, и он предложил мне присесть.
Карпов был человеком лет сорока — сорока пяти. Выслушав мой доклад, он не задал мне ни одного вопроса. Его будто ничего не интересовало. И когда я спросил, какие задачи предстоит выполнять полку, он ответил весьма неопределенно:
— Все будет зависеть от обстановки.
Я поинтересовался, как и откуда будет снабжаться полк. Он счел мой вопрос неуместным и отослал к начальнику снабжения дивизии. От начдива я узнал единственную новость.
— На станцию Янаул прибывает штаб третьей бригады во главе с командиром Строгановым. Вот в состав этой бригады и должен будет войти твой сорок третий полк…
Так закончился мой визит к начдиву 5-й стрелковой. Я медленно побрел к политотделу. Меня нагнал Габишев. Хлопнув по спине, доверительно спросил:
— Ну как?
— Никак! — ответил я.
Габишев снова позвал меня к себе и сказал откровенно:
— Тебе, Чуйков, молодому командиру и коммунисту, надо быть начеку. Мы будем поддерживать тебя, если сам будешь выполнять боевые задачи, как выполнял раньше. Ты коммунист и должен понимать, что значит для всех нас дело победы Советской власти. Поезжай в полк и командуй так, как делал это до сих пор.
Мы распрощались сердечно, как давние знакомые и добрые друзья.
Я не стал заходить в другие отделы штаба. Для меня было вполне достаточно посещения двух лиц, из которых в одном встретил старшего брата, в другом — сухую официальность.
Правда, ступенью ниже, в 15-й бригаде, обстановка была лучше. Сам командир бригады Строганов, хотя и беспартийный, бывший офицер царской армии, постоянно наведывался в полки. А комиссары бригады, такие, как Горячкин, Садаков, бывали у нас постоянно. Мы, молодые командиры, всегда чувствовали большую поддержку и помощь со стороны политических органов, а с комиссарами у меня сложились самые теплые дружеские отношения.
Июнь и часть июля мы преследовали отступающего противника, который старался оторваться от нас под прикрытием арьергардов. Замысел белых был ясен: перегруппироваться, подтянуть свежие резервы и дать нам решительный бой за Урал. Мы выполняли вполне определенную задачу — догнать и разбить противника до Урала или на Урале. Это определило и тактику нашего наступления. Арьергарды противника мы пробивали с ходу. Белогвардейские войска серьезного боя не принимали, стараясь сберечь силы.
