— Ты вроде собиралась уборкой заниматься, — осуждающе протянул подчиненный капитана Лейта, когда я расслабилась, удобно откинувшись на сиденье пролетки.
— Я ею и занялась, — с достоинством подтвердила я, — в первую очередь. А теперь, когда этот вопрос решен, займусь другими делами.
Стражник, который даже представиться не удосужился, молча сверлил меня взглядом. Пытался. Но я после семи лет обучения в школе артефактики и стажировки у Макса Шантея к сверлению устойчивая. Ну если, конечно, без использования подручных средств. Словом, не этому салаге на меня давить! Поздно, дружочек, ты уже в пролетку сел. Я безмятежно прикрыла глаза, давя легкое злорадство и настраиваясь на работу.
Городские звуки отступили, страхи, что весь день сегодня следовали за мной, стали прозрачны, легки, как осенние дымки. Посторонний мужчина рядом на сиденье не отвлекал от мыслей. Я успокаивалась. Вспоминала наши с Максом счастливые моменты, перебирала драгоценные воспоминания, ласковыми касаниями оживляя радостные минуты. Его сегодняшняя нечаянная нежность. Выражение лица моего мужчины, в котором непонятно, чего больше — болезненной муки или наслаждения. И ощущение его щеки под моей ладонью. И вчерашняя готовность вцепиться в горло любому, кто покажется для меня угрозой. Бездонное синее небо над рыночной площадью Виелы, то непередаваемое чувство, когда окончена сложная, трудная, но хорошо выполненная работа, и ощущение переплетшихся пальцев, когда он не пожелал выпустить моей руки. Тепло, разливающееся во мне от осознания внимания и заботы.
К дому наставницы Асты я подъехала в совсем ином настроении, чем отъезжала от своего. Сейчас я была спокойна, в солнечном сплетении теплым комочком жила уверенность — все будет хорошо. Все божьей милостью и нашими трудами обойдется.
Белые стены, бордовая черепица. Дом пожилой одинокой старушки, не бедствующей, но и не богатой. Одинокой? Небогатой? Ой ли! В доме этой женщины хранится сокровищ на несметные суммы, вот только не всякому дано их взять. Древние знания абы кому не передаются. И то, что меня допустили к самому краешку, одним глазком позволив заглянуть за завесу обыденного, привычного, уже честь. Великая милость. И я ценила. Я безмерно ценила оказанную помощь, проявленное доверие. И потому, входя в дом, уже привычно поклонилась мудрой старой женщине в пояс.
— Доброго дня, госпожа Аста!
Но наставница нынче удостоила меня лишь мимолетного касания к макушке, показывающего, что она увидела и оценила мой жест. Куда больше ее интересовал человек, пришедший со мной. Скользнув по нему коротким взглядом, она властным тоном бросила:
— Это не тот.
Я не сразу поняла, что обращается наставница ко мне, а не к стражнику, а когда до меня дошло, что она имеет в виду, я резко замотала головой, а потом быстро-быстро закивала — мол, да, не тот!
Пожилая мастерица шагнула вперед и, цепко ухватив стража за подбородок, повертела его голову из одной стороны в другую, пристально взглянула ему в глаза, а потом требовательно спросила:
— Кто таков?
Когда старая Аста спрашивала таким голосом, лично меня так и тянуло рассказать ей все-все, и лучше бы она осталась услышанным довольна: умела наставница проморозить до костей одними только интонациями. Вот и стражник не стал запираться и играть в великую военную тайну, назвался:
— Тревор Драу, сотрудник пятнадцатого отделения стражи города Лидия, приставлен сопровождающим к Нинон Аттария на сегодняшний день.
И из пальцев госпожи Асты он все же вывернулся, даже отступил на шаг для пущей безопасности. Я поспешила вклиниться в паузу, пока наставница не вывернула парня наизнанку, как меня при первой встрече, выведав всю подноготную и пару-тройку служебных тайн в придачу мимоходом.
— Госпожа Аста, я, собственно, потому и пришла! У нас опять творится бес знает что, и кровищи по горло, вы на свитерок не глянете? Печенками чую — заканчивать надо, да побыстрее бы!
Госпожа Аста отвела от Тревора Драу взгляд, как будто на волю отпустила. Бросила через плечо:
— Можешь на улице на скамье подождать.
И обернулась ко мне. А я уже раскладывала вывязанные заготовки на столике, готовясь предъявить строгому наставничьему взору.
— Вот это рукава, это передняя планка, это задняя планка, но она еще немного не довязана, — частила я, волнуясь, как будто не выпускница школы артефактики, переделавшая прорву полноценных самостоятельных работ, а зеленая приготовишка.
Будто госпожа Аста сама не видит, что спина свитера еще не довязана!
Наставница же пристально рассматривала мой труд. Лицевую сторону, где не было ничего, кроме собственно лицевой стороны свитера. Изнанку, на которой я своим волосом вышила оберегающие знаки. Там, с внутренней стороны, по подолу и манжетам еще самые обычные бытовые руны шли — на прочность, на носкость, на чистоту. На защиту от моли. Все вышила, что вспомнилось, лишь бы никто, взглянув на мое рукоделие особым взором, не усомнился — вещь самая обычная. И если заклята, то только на самые обычные, практичные моменты.
