Из дорожных впечатлений память выхватывает фрагменты. Смиренные сёстры покачивают аккуратными, в платочках, головками. В такт молитве. Сияют «святые отцы». Микромир «Богородичного Центра» уютно уместился в салоне комфортабельного автобуса. Зелёные бачки с трапезой. Такие же, как были у нас в армии. Почти непрерывное чтение «Розария». В промежутках между чтением – песнопения, посвящённые Божией Матери. Иногда отцы произносят проповеди о вышней любви. И вот уже кажется, что все в автобусе любят друг друга вышней любовью. А то, что «неправильных» братьев называли змеями, выгоняли их прочь с Парковой – в это верится с трудом. Может эти братья действительно были проклятыми.
Идиллия рушится на границе Украины. Нас держат почти пять часов. Не у всех в порядке документы. Двоих арестовывают и уводят в таможенное отделение. Происшедшее воспринимается «богородичниками» как козни сатаны. Отцы уходят вызволять братьев из рук мытарей. Оставшиеся братья и сёстры усиленно читают «Розарий». Через час арестованных приводят обратно. Потом опять уводят. Уже в милицию. Украинские таможенники нервничают. Не знают, что можно содрать со странных людей, у которых на переднем стекле автобуса красуются огромные портреты святого императора-страстотерпца Николая II и императрицы Александры. Наконец отпускают.
Российскую таможню проходим без проблем. Автобус останавливают прямо возле общественного туалета – одинокое странное здание посреди поля. Два брата, те самые, из-за которых возникли проблемы на Украинской границе, предусмотрительно прячутся в туалете, на момент проверки документов. Уже через полчаса мы в пути. Россия встречает нас холодом, снегом, зимой. И, конечно же, просторами. Так легко дышится!
Пейзаж за окном почти не изменился – та же лесостепь вперемежку с искусственными лесопосадками. Однообразные поля. Унылые, по-зимнему, села (или деревни). Заброшенные, недостроенные строения (такие же сюрреалистические здания я видел и на Украине), одиноко торчащие посреди поля и похожие на гнилые, обломанные зубы. И все равно, так легко дышится! Пространство России разливается глубоко внутри меня, в самой сердцевине души.
Россия! Я не был в России семь или даже восемь лет. Ничего не изменилось. Я по-прежнему люблю Россию!
В Москву въезжаем с большим опозданием. Ночью. Огромный город тонет в неоновом свете реклам. Стреляет в глаза обнажёнными телами, губами, чулками, ковбоями, сигаретами, диванами. Новым образом жизни. Пространство неона пронизывают желтые спицы лучей. Чадят фонари и мигают фары ночных машин. И редкие, редкие прохожие. Москву не узнать. Последний раз я был в столице в начале 90-х. Тогда город был ещё по-советски серым. Он только начинал расцвечиваться неоновыми пятнами новой жизни. Теперь всё по-другому. Ночная Москва напоминает мне галлюцинирующего, под ЛСД, наркомана. Не знаю почему. «Богородичные» братья стыдливо выглядывают в окно. Рассматривают полуобнаженных красавиц на огромных биг-бордах. Сестры притворяется спящим. Отцы пытаются молиться. Но тёмные контуры зданий надвигаются всё плотнее и плотнее. И вот уже пожирает нас сине-желтый бездонный тоннель.
Всё, наивные провинциалы. Ничего нет, помимо ночного города.
Утром автобус подвозит нас к шикарному Дворцу Спорта. Памятнику позднесоветской «планетарной» архитектуры. По-быстрому выгружаемся из автобуса и почти бежим в чрево Дворца. (Скорее, скорее – опаздываем). В фойе не протолкнуться. Кипит бойкая торговля. Всюду расставлены столы с «богородичной» продукцией: аудио и видео кассеты, фотографии «пророка» Божией Матери архиепископа Иоанна, фотографии предыдущих соборов, статуи Девы Марии «Фатимской», «Розария» и т. д. Со стен свисают чёрные гроздья усилителей. Душераздирающий вопль несётся из них. Сдавленный, рыдающий шёпот:
– Дай пить!
И снова вопль:
– Жажду!!! Жажду!!! Жажду!!!
И рыдания:
– Деточки! Мамочка! Деточки! Мамочка! А-а-а-а! А-а-а-а!
Неприятные, холодные мурашки бегут по спине. Это с непривычки – успокаиваю я себя. Проталкиваюсь в зал. Огромный зал, наверное, тысяч на пять, забит людьми. Люди сидят, стоят в проходах. Чем ближе к сцене, тем плотнее толпа. Сама сцена окружена плотным кольцом соборян в причудливых монашеских одеяниях. Над людским морем одиноко парит человек с телекамерой. Чуть ли не посекундно пылают фотовспышки. В другом конце зала, на возвышении, просторная ложа с почётными гостями собора. На ней католические ксёндзы и даже один кардинал (если судить по красной шапочке на голове), какого-то полу-буддийского вида монахи, элегантно одетые господа. Видимо, спонсоры.
Пробиваюсь на максимально близкое расстояние к сцене. До неё метров тридцать. «Пророк» виден, как на ладони. Он рыдает, закрыв ладонями лицо. Я мучаюсь вопросом: настоящий ли это плач? Если да – тогда есть в этом что-то нездоровое. Рыдать перед объективами телекамер. Перед многотысячной толпой? Нет. В этом что-то не русское. У нас плач – дело келейное: ты и твои грехи.
