От выстрела до выстрела (СИ) полностью

— Значит, оставлю университет.

Саша округлил глаза:

— Да ты что⁈ Вложив столько сил? К тому же, тебе это всё так близко, ты разбираешься и любишь свою науку, тебе же нравится химия, ботаника — как же оставить⁈

— Олю я люблю сильнее, — негромко признал Пётр.

— И… что же, когда свадьбу наметили?

— Ещё не наметили. Да! — очнулся старший, отпив чаю и поднимаясь из-за стола. — Мне нужно написать Борису Александровичу, обсудить с ним помолвку и… моё положение. Он должен узнать, что я не собираюсь сложа руки сидеть, и намерен содержать семью самостоятельно, не надеясь на помощь со стороны нашего отца или его самого.

— Как же ты будешь это делать?

— Поступлю на службу в министерство.

— А если места не найдётся?

— Тогда дворы буду мести, или сапоги чинить, трубы чистить, гувернёром наймусь — неважно!

— Ты решительно настроен.

— Даже не представляешь себе насколько, — взяв бумагу и чернила, он поставил их на стол, готовясь писать письмо будущему тестю, — Оля согласилась быть моей невестой, думаешь, я позволю чему-либо или кому-либо отобрать у меня это достижение? Ни за что!

Ольге он тоже написал, как и обещал, и теперь, читая его письмо, пока никто не видел её лица, она не сдерживала улыбки: «Оля! Милая Оля. Можно я буду писать так? Я спрашиваю скорее не о разрешении, а о том, нравится ли тебе, когда тебя так называют? Если нет — скажи сразу, — девушка задумалась. Нравится ли ей? Пожалуй, она бы предпочла что-то более нежное, не такое банальное, но если бы Петя сразу осмелился, она посчитала его наглецом. Поэтому пусть будет „милая“. — Я был у ректора, и он напомнил мне о запрете, наложенном на студентов относительно брака. Это, конечно, досадное препятствие, но преодолимое. Если разрешения мне добиться не удастся, я покину университет…».

Остановившись на этом месте, Оля перестала улыбаться. Ей первым делом сделалось неловко. Столыпин был ответственный и усердный учащийся, она знала о его целеустремлённости и старательности, его погруженности в агрономию, и вот он готов был отказаться от всего, лишь бы жениться на ней. Когда угрызение совести отзвучало, Нейдгард почувствовала радость. Петя готов был ради неё на столь многое! Не шутит ли? Действительно на это пойдёт? Женское коварство в ней захотело, чтобы разрешение получено не было. Сдержит ли слово?

«Я изложил всё в письме твоему отцу, — продолжал Пётр, — и про помолвку тоже. Теперь моя жизнь в его руках — одобрит или нет, согласится ли, отсрочит. Ждать я готов сколько угодно, сколько скажут, если только не умру без злого умысла, не специально, от никак не сбывающихся мечтаний. — Ольга опять заулыбалась от его слов. — У меня новая квартира в Петербурге, адрес подпишу внизу — пиши на него. Только обязательно пиши! Рассказывай всё о своих днях, обо всём, что у тебя на душе. Хочу знать о тебе как можно больше, как положено будущему мужа». Последняя строка, перед оставленным адресом, шла отдельно, отмеченная «P. S»: «Не смею в конце писать „целую“, пока не случится этого по-настоящему. А до помолвки — не случится».

Оля убрала его письмо, сложив два раза. Опять эта его уверенность в том, что всё будет так, как он решил! «До помолвки не случится»! У девушки сразу же вступили в борьбу две идеи: показать, что ничего не случится и после помолвки и поцеловать его самой ещё до неё. Каково будет Петино изумление? Но нет, до этого они теперь вряд ли увидятся, а, значит, первый вариант был более реалистичен.

Вспомнив о времени, Нейдгард поспешила в покои императрицы — не пора ли той было переодеваться к ужину? Мария Фёдоровна сидела в компании престарелой статс-дамы, княгини Вяземской и дочери той — Александры Павловны Вяземской, фрейлины, заставлявшей Ольгу и Прасковью не чувствовать себя засидевшимися. Александре исполнилось тридцать два, но она не была замужем и не собиралась, предпочитая оставаться с матерью, при дворе, на почётном месте.