Николай был единственным человеком, который видел, как Зоя плачет. А она была единственной, кто видел, как плачет он.
Всего раз, после похорон его друга, который погиб в Афганистане. Это был день, когда Зоя упустила шанс попасть на стажировку в крупнейший пресс-синдикат, потому что вместо собеседования вдвоем с Николаем поехала в городок где-то в Северной Каролине, которого и на карте-то не было, и выражала соболезнования людям, которых не знала, но она никогда не поступила бы иначе. Им было, наверное, по двадцать два, едва ли больше, и они были друг у друга, и они делили одну боль на двоих, потому что иначе одному из них пришлось бы нести эту боль в одиночку.
Зоя слишком долго была одна, ей казалось, она навсегда осталась в том дне накануне Рождества, когда мать ушла и оставила после себя только увядающий аромат туалетной воды – то был запах пряной розы, дешевые духи, за которыми она скрыла душок собственной трусости.
Но в тот день Николай, этот самовлюбленный богатенький дурень, ничего не воспринимавший всерьез, стоял посреди гостиничного номера и плакал по какому-то мальчишке, с которым он вместе был в армии, но у которого не было папаши при деньгах, чтобы вернуть его домой целым и невредимым, к вечеринкам братства, к девушкам, которым можно задрать юбки, хотят они этого или нет, к этой жизни неопределившегося повесы, сбежавшего из Гарварда на войну ради одних только острых ощущений.
Но было кое-что еще – то, как Николай тогда на нее посмотрел, пока Зоя, стоя на цыпочках, обнимала его и гладила по волосам, пропускала эти его кудри меж своих пальцев, как ростки озимой пшеницы. Как заставил ее почувствовать, что она ему нужна.
Было ли это оттого, что Николай винил себя в смерти друга, Зоя не знала, но с того дня что-то навсегда изменилось, что-то, что много лет спустя позволяло им не думая говорить друг другу правду в лицо, обсуждать то, что кто-то другой постеснялся бы сказать даже родным сестре и брату. Они были не просто лучшими друзьями, они были родственными душами и занозами в задницах один у другого. Они договаривали друг за друга предложения и цеплялись друг к другу из-за того, что их бесило – селедка на завтрак, не до конца закрученные крышки на коробках сока, фильмы с грустными концовками.
Они ругались, как итальянцы, дрались подушками и складывали друг на друга ноги, когда сидели на одном диване. А когда один спрашивал другого: «Ты мне веришь?»… Что ж, даже разговор с атеистом о религии нес больше здравого смысла, чем этот вопрос. Такие отношения было сложно испортить.
А потому, когда тем вечером Зоя ощутила дурное предчувствие, она отмахнулась от него, выпила «Маалокс» и три таблетки аспирина, чтобы унять боль в животе, и взяла такси до отеля «Лэнгхэм» на Пятой авеню.
Она ехала на мальчишник, и, кто хорошо ее знал, тот сказал бы, что тогда, сидя в такси и оставляя позади район Грамерси с его кленами и малышовыми велосипедами, она убегала от жизни, которая еще теплилась в стенах ее квартиры, но которая все равно бы исчезла. Как запах какао. Как Санта, ускользающий через дымоход.
Сказал бы, что Зоя бежала от детского смеха и глупых разговоров за столом, какими во время воскресного обеда обмениваются члены семьи – школа, собака, костюмы на Хэллоуин. Сказал бы, что она бежала от всего этого, потому что знала, что Грамерси – это был не дом.
Это было место, за которое она платила честных двадцать тысяч долларов в месяц и в которое возвращалась, потому что так было заведено. Потому что Зоя имела почти что безукоризненную репутацию и была, наверное, самым нормальным человеком в мире, а в ее профессии, поверьте, это было явление довольно редкое.
Сама же Зоя считала, что если она от чего-то и бежит, то только от постели и здорового сна. Она вообще бег не любила и предпочитала плавать в бассейне. Что еще она терпеть не могла, так это то, что Николай приватизировал все ее любимые места, стоило лишь раз ему там побывать. Вот и отель «Лэнгхэм», где Зоя каждое утро вторника уже восемь лет ела лучший на Манхеттене медово-финиковый йогурт, постигла та же участь – Николай однажды заскочил к ней туда на завтрак (святые, а ведь Зоя тогда всего лишь хотела насладиться своим утренним йогуртом), и вот он уже встречается там со своими партнерами и отмечает мальчишник.
Метрдотель готов был этой богатой заднице красную дорожку расстелить, ренегат чертов! Вот и сегодня, завидев Зою, он был вежлив и не более того. Зато самолично проводил ее в бар, в котором, кроме Николая и его богатеньких сотоварищей, никого не было. Территорию оцепили, здесь, как водится, повсюду была личная охрана, по два-три человека на каждого из этого сборища самцов, раздувающихся от чувства собственной важности, разглагольствующих о фондовом рынке и торговой политике.
Из тех, завидев кого Зоя не переходила на другую сторону улицы, был приглашен только Давид, Женин муж и единственный приятель Николая, которому не нужны были его деньги, связи или яйца в штанах, но он скорее бы признал существование Господа Бога, чем по своей воле явился прямо в этот клоповник.
