Николай женится на другой, и Зоя уже никогда не скажет ему правду.
========== Глава 2 ==========
Давайте проясним: это был ее первый выходной за последний месяц, и Зоя собиралась с самого утра валяться в ванне, благоухающей молоком и медом или клубникой и красной восковницей – как она захочет; ходить по квартире в чем мать родила, с полотенцем, закрученным на голове, один за другим поглощать горячие сладкие орешки из пакетика, запивать их красным сухим прямо из бутылки и думать только об Элвисе Пресли, который поет о любви, а не о том, что завтра ей придется держать венец над головами распрекрасных жениха и невесты и слушать, как неприлично богатые и потому до безобразия откровенные тетушки Николая спрашивают ее, Зою, не виден ли у малышки Эри животик – в самом деле, ну кто согласится выскочить замуж в девятнадцать? «Нет, не виден, и нет, я не держу свечку».
Что еще Зоя хотела сделать, так это уснуть и проспать до утра понедельника. Честно, она бы так и поступила, не удумай Николай нагрянуть к ней в полдень со своим суперпортным в нелепом берете, который уже незнамо сколько лет служил мужчинам из рода Ланцовых верой, правдой и смокингами на все свадьбы и похороны. Можете представить, что он подумал, когда увидел Зоины картины – «Происхождение мира» и еще парочку других, менее известных, но куда более откровенных, которые Николай приладил на стену в комнате, что осталась от пуританской столовой.
Зоя помнила тот день: она только переехала в Грамерси-парк, где всегда хотела жить, и ее добропорядочные, образованные соседи принесли ей на новоселье грушевый пирог. Соседи, что называется, сплошная нью-йоркская интеллигенция, которая слушает оперу, ходит в церковь по воскресеньям и на День благодарения собирает у себя семейство за длинным, во всю комнату, столом.
Николай тогда как раз занимался «Происхождением мира», а Зоя, стоя в носках на диване и жуя корочку от пиццы, руководила процессом – к этому моменту они уже выпили двадцать четыре шота текилы, Зоя была в носках и нижнем белье, и больше ни в чем, и прямо так и открыла дверь соседям.
Она, может, и напилась вдрызг, но все равно многое помнила: час назад они играли в анаграммы на раздевание (как вы понимаете, Зоя безбожно проигрывала); ее любимые вазы, еще в коробках после переезда, стояли прямо у порога, являя собой всю непристойщину современного искусства, а на фоне всего этого был Николай с «Происхождением мира», который читал по памяти «Декамерона».
Вот что все они услышали, пока Зоя благодарила соседей так, как сделал бы любой порядочный человек, который платит налоги и не пользуется миксером после десяти:
– «Отправясь вместе на постель, они, с общего доброго согласия, заключили прелестный и веселый союз, доставляя друг другу удовольствие и утеху», – Николай обернулся, поздоровался с соседями (в конце концов, он ведь тоже был порядочным человеком), и, когда за ними закрылась дверь, спросил: – А почему мы, Зоя, не доставляем друг другу удовольствие и утеху?
Тогда, где-то в перерыве между последней съеденной пеперони с пиццы и рубашкой, которая отправилась куда-то под барную тележку вслед за Зоиным платьем (слово, которое она ему загадала, – «акклиматизатор»), Николай поцеловал ее, а она ответила.
Годы спустя Зоя думала, что было бы, если бы она его не остановила, если бы наутро нашла себя в его теплых объятиях, запутанную в простынях, пока в соседних квартирах варили в турках кофе, а бедолаги-корреспонденты с федеральных каналов стояли на улицах по колено в снегу.
Зоя тряхнула головой. Нечего было об этом думать, вот и все тут. Еще и портной как назло куда-то подевался, так что теперь Николай стоял по другую сторону от кухонной стойки и, наклонившись вперед и подперев рукой подбородок, глазел прямо на нее. Зоя спросила:
– Что?
– Прежде чем ты надумаешь обвинить меня в бестактности, позволь заметить, что спрашиваю я об этом исключительно из соображений дружеской солидарности, – Николай уже обмакнул палец в миндальный крем для круассанов, но Зоя все равно треснула ему силиконовой лопаточкой. – Голубка моя, давай-ка понежнее! Это лицо стоит двадцать миллионов.
– О чем – «об этом»?
– Когда у тебя последний раз был секс?
Для твоего же блага, Ланцов, пусть мне послышалось, подумала Зоя, но эта самовлюбленная напыщенная задница продолжала хлопать ресницами, как младенец Иисус, и ждала ответа. В уголке губ у него остался крем, и Зоя поборола желание его стереть.
– Да ты совсем оборзел!
– Дай угадаю: тот придурковатый модельер, который таскал кошку на плече, словно ручную обезьянку, и на первом свидании повел тебя на шоу а-ля «Ла Макарона»?
Зоя не ответила. Вообще-то, Хэршоу был одним из немногих, с кем она спала почти абсолютно трезвая. Ну, может, совсем не трезвая, но она же помнит, что его кошка всю ночь проторчала у постели в отеле «Дрейк» и не мигая таращилась на нее своими желтыми глазами, даже после того, как Зоя запустила в нее подушкой.
– Полтора года назад, – вспомнил Николай, а Зоя сказала:
