Я, стоящий рядом с ним в спецовке своего холдинга, рядом со знаком, громко заявляющим о собственности холдинга на эту дорогу, был озадачен.
– Мужик! Эй! Слушай, родимый, ты как думаешь: чья дорога-то? – немного подождав, окрикнул я пожилого старателя.
– Токмо ничейная. Государственная. Тебе чегой? – запыхавшись, он с трудом выдувал слова сквозь отсутствующие зубы.
– Понятно. Тут двадцать лет всякие слухи блуждают. Приватизация, частная собственность. И знак вон есть. Метровый.
– Чевой? Знак? – прикрикнул он, приложив руку к уху и собравшись в кулак внимания.
– Помочь тебе, говорю, может?
– Ээй, – махнул он рукой и продолжил долбить щебень лопатой.
– Ну, в общем, поторопись, – обратился я к Василичу.
– Ну, шесть километров он не вывезет, – усмехнулся Василич, и мы пошли к машинам.
– Вот не стоит их недооценивать. К нему сосед придет, а во дворе песок. Тут через неделю живая очередь будет.
– Да ладно. И с карьера я сейчас технику не дерну. К зиме, может, ближе. Тут пару тележек пенсионеры повозят да успокоятся.
– Ну хорошо. Смотри, история. – Я остановился и придержал Василича послушать. – Мы перемычку на газопроводе когда строили, у нас ребята забыли опоры под надземную трубу сделать. По проекту – метр высота балки, а им привезли почти двухметровые. Короче, делать надо, другой подрядчик завтра выходит трубу варить. Ну, мы давай их шпынять. Они нам за ночь всю эстакаду собрали. А половина опор просто обрезана и выброшена. Я говорю: вывози, комиссия едет. Он говорит: некем, видишь, работают все, сутки уже на ногах. Ты, говорит, брось клич мужикам, стальные балки на халяву, полтонны лежит, списанные. Ну, я Евгену позвонил, говорю, скажи всем. Приезжаю через два часа, а ни одного обрезка нет. Все полтонны двутавра вывезли. За два часа.
– Хрена ты долгий. Мораль-то в чем? – скептически смотрел на меня Василич.
– Простая мораль. Год прошел, а к любому из наших мужиков сейчас во двор зайди, там балки лежат.
– А зачем брали?
– Как зачем. Дают – бери.
Мы посмеялись. Василич задумчиво посмотрел на старичка. Тот отдыхал, облокотившись на лопату.
– Ладно. Завтра пришлю кого-нибудь. Не спеша начнем. Охране скажешь?
– Скажу. Леха все-таки с тебя.
– Ладно. Бывай.
Едва я запрыгнул в уазик, Миша, мой новый водитель, помчался к базе.
Гипертрофированная страсть русского человека к собирательству имеет самую что ни на есть реальную историческую обоснованность. В деревнях вроде этой она выражена особенно наглядно. Может быть, она ярко проявлялась бы и в городах, но балконы скромных хрущевок, в отличие от просторных сараев, куда меньше благоприятствуют накопительству.
Поколения, выросшего без экономических потрясений, за последние сто пятьдесят лет у нас не уродилось. Поэтому русский человек с первым глотком сознательного воздуха начинает готовиться к временам похуже. И вера в завтрашней день здесь, на земле, крепнет вместе с шириной огорода, забитой морозилкой и бюджетной работой. Даже спустя двадцать лет после перестройки люди госслужбы здесь презрительно относятся к «частникам», неустанно предрекая любому бизнесу неизбежную турбулентность, от которой они застрахованы.
Деревенская жизнь вообще не сильно отличалась от жизни большого города. Каждая ее особенная черта угадывалась и в моем городском прошлом. Но всё то приземленное и замшелое, что в городе перемешалось с беспроводными веяниями современности, здесь было единоличным властителем миропорядка.
Пять лет, проведенных в этой деревне, не привили мне любви ни к природе, ни к водке, ни к мордобою – трем главным столпам местной культурной жизни. Природу здесь и правда любят – и мест для охоты и рыбалки не счесть, и каких-то других занятий на выходные не найти.
Я же, за отсутствием приверженности к трем вышеперечисленным видам досуга, местную жизнь ненавидел. То ли время сказалось на ширине русского духа, то ли экономика. Такого повсеместного блядства, пьянства и обколотой молодежи в городах не найдешь.
Великовозрастные супружеские измены здесь были явлением расхожим. И деревенская молва заботливо хранила объемное досье на каждого жителя. Поэтому жены коллег по работе меня пугали, и ко второму году я окончательно перестал посещать любые семейные застолья. Грузные разгорячённые женщины, расплясавшись под советскую классику, к ночи превращались в озабоченных спарринг-партнеров.
Ровесники были в основном безработными, озлобленными и невероятно самодовольными.
До обоснования тут мне казалось, что пафосная вера в собственную исключительность среди молодежи – удел мегаполисов. Но эта не столкнувшаяся ни с одним реальным жизненным вызовом гордая чванливость подростка здесь была почти пожизненной.
Всё это венчала страсть к водке у тех, кто постарше, и к водке и наркотикам у тех, кто помладше. И эти регулярные возлияния часто приводили к поножовщине. Вообще, каждый месяц кого-то шумно хоронили. Причем две трети населения были пенсионерами, а шумные процессии шли за молодыми. Старики уходили тихо.
