Семеныч кратко озаглавил ситуацию как позор и сказал, что сейчас отправит ко мне Габура с двумя заявлениями на увольнение. Я робко пытался что-то возразить, но мне рявкнули, что это указание с самого верха и «не хуй тут обсуждать, подписанные заявления сегодня привези».
Я зашел обратно в домик и сел на кровать. Лица на мне не было. Мужики тем временем трезвели на глазах.
– Что, с концами? – улыбнулся Фаиз.
– Ага.
– Давай за внучку, давай за внучку, – ухмыльнулся Фаиз. – А ты ревел, что только через десять дней ее увидишь. Вишь, как сложилось? Раньше свидитесь.
– Внучка родилась? – спросил я у его напарника, Вовы, обреченно держащегося за голову на кровати. Вова был армейской выправки, абсолютно лысым, бывшим надзирателем Тобольской тюрьмы. К пятидесяти тюремная грязь ему опротивела, и он надеялся тихо дожить до пенсии, собирая ягоды.
– Да. Красивая такая, говорят, – мечтательно ответил он и лег обратно на кровать, проверяя пульс.
– Видимо, в дочь. Дочку твою я видел в Тобольске в первую неделю. Она у тебя правда красивая, – я попытался сказать что-то приятное.
– С дочкой, как видишь, ты опоздал. – Они засмеялись.
– Ладно. Давайте хоть чаю, что ли. – Фаиз прошел в кухоньку и зажег газ. – Поедем в контору или сюда привезут?
– Погодите-ка.
Я подошел к телефону на столе и набрал начальника тобольской службы, прыгнув через голову своего прямого руководителя, Семеныча. Разговор получился неприлично коротким, высказаться мне не дали: «Слитов сказал, сказали – делай».
Слитов был начальником управления, и одна только его фамилия вызывала у всей службы дрожь в поджилках. Управление было огромным, от Сургута до Тобольска, на шестьсот голов. В общем, Слитов был личностью масштабной. И естественно, за свою недолгую службу сам я его ни разу не видел и не слышал. Но его имя, как особо внушающее ужас, было всегда на слуху.
– Да перестань, – Фаиз потрепал меня по плечу. – Пойдем, по чайку.
– Можно и за внучку еще разок, – усмехнулся Вова.
– Не, подождите. Гулять так гулять! – Я набрал номер Слитова.
Едва я сказал «Олег Александрович» в трубку, Фаиз схватился за голову так, будто я набрал Папу Римского.
Разговор кардинально отличался от переговоров с двумя предыдущими руководителями. Он сказал «слушаю» и потом действительно слушал. Я говорил долго, сбивчиво. Подготовленной речи у меня не было, и, наверное, если бы я начал ее готовить, то и на сам разговор бы уже не решился. Вкратце: я попросил принять во внимание, что их суммарный стаж двадцать четыре года, что за это время у них не было нарушений, что один проступок в данном случае можно и простить, учитывая выслугу лет и отсутствие нарушений за все эти годы.
– Ты понимаешь, где ты работаешь? – внимательно меня выслушав, резко спросил он.
– Понимаю.
– Видимо, не понимаешь. Это опасный производственный объект. Пьянству тут не место. Тем более такому, о котором знают уже все до Нижневартовска.
– Я понимаю, но я думаю…
– Ты не служил в армии?
– Нет.
– Жаль. Вот там просто. Сказали выполнять – выполняй. Команда думать тебе была?
– Не было.
– Еще что-нибудь?
– Да. Сюда людей работать так просто не найдешь. За семь тысяч никто не бежит жить в лесу. Они оба и на аварийных работах здесь участвовали, и все регламенты наизусть знают. Я сейчас их сегодняшним днем убираю, кого сюда посадим? Двух линтрубов? Кто по трассе работать пока будет или случись что? Их потом не снимешь, это нарушение. Я прошу их оставить. И как человек, и как инженер. Повторится – заявление вперед них напишу. Под мою ответственность, – меня прям прорвало, дрожь ушла, и я чеканил слова, как на параде.
– Ты без году неделя работаешь. Не много там на себя берешь, к земле не прибивает?! – Слитов прикрикнул.
– Прибивает. И все же.
Слитов обреченно выдохнул и немного помолчал.
– Ладно. Через неделю я к вам приеду. Там и поговорим. Нарушение им выпиши какое-нибудь.
– Выпишу, работа без спецовки. С объяснительными. Премии, квартальные и годовые тоже снимем.
– Ладно, – устало ответил он и положил трубку.
Сказать, что после такого меня крыли матом – ничего не сказать. Уже к девяти утра следующего дня примчался начальник службы. Считай, выехал в пять, чтобы поорать на меня как можно раньше.
Двое же местных руководителей, престарелый Семеныч и его приемыш-инженер, стали держать дистанцию. Открыто меня ненавидеть им не позволяла ситуация – вроде бы спас двух родных участку мужиков. Но их любви это событие точно не прибавило.
Мужики же, после первых дней восторгов, стали плодить теории заговора. В их картине мира постепенно утвердилось единственно возможное объяснение – так поступить мог только тот, кто знал, что ему за это ничего не будет. Верить в глупое мужество соседа по квартире, коллеги или просто живого человека у нас не принято. Поступки с большой буквы здесь разрешены только мертвым, и утверждаются они посмертно. Вот уволили бы – был бы поступок. А так – значит, чей-то сын.
