– Мама дала мне образование. Под образованием я не имею в виду школу. Она запустила меня в сети, а к семи годам разрешила пользоваться взрослым сборщиком информации. Она открыла мне… целую планету. Мне повезло: мы могли себе это позволить, и она прекрасно знала, что делает. Однако она не ориентировала меня на науку. Дала мне ключи от огромной игровой площадки и отпустила резвиться. Я с тем же успехом могла увлечься музыкой, живописью, историей… чем угодно. Меня никуда не толкали. Мне предоставили свободу.
– А ваш отец?
– Мой отец был полицейским. Его убили, когда мне исполнилось четыре.
– Вероятно, вы очень переживали. Не думаете ли вы, что ранняя утрата пробудила в вас независимость, напористость…
В быстром взгляде Мосалы было больше жалости, чем раздражения.
– Отца убили снайперским выстрелом в голову. Во время политических волнений он защищал двадцать тысяч человек, чьи взгляды не разделял. И – не для записи, как бы это ни повлияло на сетку вещания – я его любила и до сих пор люблю. Он – не выпавший винтик в моем психодинамическом часовом механизме. Не «пустота, которую требовалось компенсировать».
Я покраснел от стыда, потом взглянул на ноутпад и пропустил несколько таких же дебильных вопросов. Всегда можно дополнить интервью воспоминаниями друзей детства, документальными кадрами кейптаунских школ в тридцатых… да чем угодно.
– Вы сказали в другом месте, что полюбили физику в десять лет, поняли, что хотите заниматься ею всю жизнь, по чисто личным причинам, из любопытства. А когда, как вам кажется, вы начали осмыслять то окружение, в котором развивается наука? Экономические, общественные, политические факторы.
Мосала отвечала спокойно:
– Думаю, года два спустя. Когда начала читать Мутебу Казади.
Я не слышал, чтобы она раньше упоминала его в интервью. Какая удача, что я наткнулся на это имя в своих изысканиях по поводу ПАФКС. Хорош бы я был, если бы сейчас с глупым видом переспросил: «Мутебу… кого?»
– Значит, технолиберация оказала на вас влияние?
– Конечно, – Она удивленно нахмурилась, словно я спросил, слыхала ли она об Альберте Эйнштейне. Яне знал, честна ли она сейчас или старательно подстраивается под требуемое клише, – но это плата за то, что я попросил ее подыграть, – Мутеба гораздо лучше своих современников понимал роль науки. Он мог в двух предложениях испепелить любые мои сомнения, допустимо ли шарить в мировой сокровищнице культуры и науки, черпать оттуда все, что пожелаю, – Она замялась, потом продекламировала:
Я рассмеялся. Мосала сказала серьезно:
– Вы не можете себе представить, каково это – услышать в бессмысленном шуме единственный здравый голос. Антинаучная, традиционалистская волна докатилась до Южной Африки только в сороковых, но когда докатилась… Многие вполне разумные люди начали молоть чудовищный вздор, выяснилось, что наука либо «законная собственность» Запада, которая Африке сто лет не нужна, либо орудие культурной ассимиляции и геноцида.
– Она и впрямь была их орудием.
Мосала сверкнула глазами.
– Чепуха. Науку обвиняют во всех смертных грехах. Тем больше оснований как можно быстрее распределить ее мощь между возможно большим числом людей. Это не повод прятаться в вымышленный мир, объявлять: наука – одно из порождений культуры, нет ничего универсально верного, нас спасут только мистицизм, помрачение рассудка и неведение, – Она сложила ладони лодочкой, словно показывая горстку пространств, – Нет мужского и женского вакуума. Нет бельгийского и заирского пространства-времени. Жить во Вселенной – не культурная прерогатива и не сознательный выбор. И мне не надо прощать порабощение, разбой, империализм или патриархат, чтобы стать физиком или чтобы пользоваться научным инструментарием. Всякий ученый видит дальше, потому что стоит на горе трупов, – и, если честно, мне все равно, какие у них были половые органы, или цвет кожи, или на каком языке они говорили.
Я едва не улыбнулся: это было самое то. Трудно сказать, искренне она говорит или сознательно играет; где кончаются телегеничные сладкие слюни и начинаются собственные убеждения Мосалы. Может быть, она сама толком не знает.
Следующим в списке стояло «Слухи об эмиграции?». Логично было бы задать этот вопрос сейчас, но последовательность можно восстановить при монтаже. Опасно дразнить Мосалу, пока так мало отснято.
Я перескочил на более безопасную тему:
