На экране возникла схема кольцевого ускорителя, картинка постепенно приблизилась. Сейчас мы видели место, где сталкиваются встречные пучки и откуда возникшие частицы разлетаются к чутким датчикам.
– Так вот, я не пытаюсь моделировать это все: часть десятикилометрового аппарата – на субатомном уровне, атом за атомом, как если бы начинала с «чистой», примитивной ТВ, которая неведомым образом сумеет мне сообщить, что сверхпроводящие магниты создадут такие-то поля с таким-то измеряемым воздействием, стенки туннеля будут так-то деформироваться под приложенным к ним напряжением, а пучки протонов и антипротонов – вращаться в противоположных направлениях. Я это и так знаю. Поэтому я присваиваю этим событиям стопроцентную вероятность. Я отталкиваюсь от установленных фактов и иду дальше, на уровень ТВ, на уровень, где суммируются все топологии. Я просчитываю последствия своих допущений, а затем проделываю ту же операцию в обратном порядке: возвращаюсь на макроуровень и пробую предсказать исход эксперимента: сколько раз в секунду позитронный датчик зарегистрирует событие.
По ходу рассказа картинка переключилась с исчирканной траекториями частиц матрицы детектора на вакуум при увеличении десять в тридцать пятой степени, беспорядочное роение кротовых нор и многомерных деформаций, раскрашенных в соответствии с топологической номенклатурой: разворошенное гнездо цветастых змей, сливающихся в белизну посреди экрана, где глаз уже не улавливает их движения и смены. Однако симметричное дрожание вынуждено было подчиниться известным данным: существованию ускорителя, магнитов, датчика. Панхроматическая белизна приобрела легкий голубоватый оттенок; затем масштаб вновь изменился, стал обычным, человеческим, чтобы показать, как субмикроскопические допущения сказались на видимом поведении датчика.
Разумеется, эта картина – на девяносто процентов метафора, красочная поэтическая вольность, но где-то суперкомпьютер продолжает серьезные, прозаические расчеты, которые сделают эти образы больше чем просто изящной причудой.
После беглого просмотра невнятных научных статей, после всех мучений над заумной математикой ВТМ я, кажется, получил-таки ключик к философии Мосалы.
Я сказал:
– Значит, вместо того чтобы представлять допространство как нечто, из чего возникает целая Вселенная, вы считаете его скорее звеном между событиями, которые мы способны воспринять невооруженным глазом. Оно как бы… склеивает элементарный состав доступных нашему восприятию макроявлений. Водородная плазма звезды и холодные протеиновые молекулы человеческого глаза соединены мостиком через расстояния и энергии, способны сосуществовать, влиять одно на другое – поскольку на глубочайшем уровне они одинаково нарушают симметрию допространства.
Мосала, похоже, осталась довольна этим описанием.
– Звено, мостик. Именно так, – Она подалась вперед и взяла мою руку; я опустил глаза, подумал: «Меня в кадре нет, показать это не удастся».
Она произнесла:
– Без допространства как среды, в которой мы все находимся, – бесконечного смешения топологий, способных представить нас в единой вспышке асимметрии, – мы не могли бы даже соприкоснуться. Вот что такое ТВ. И даже если я полностью ошибаюсь – и Бундо ошибается, и Нисиде ошибается, и ничто не разрешится в ближайшую тысячу лет – я все равно уверена, что оно есть, и его надо только найти. Потому что должно быть что-то, что позволяет нам соприкасаться.
Мы сделали маленький перерыв, и Мосала заказала еду в номер. Я был на острове уже третий день, но так и не восстановил аппетит, однако, когда прибыл поднос и Мосала предложила мне угощаться, для приличия согласился. Впрочем, после первого же куска желудок запротестовал – громко – так что все равно вышло невежливо.
Мосала сказала:
– Вы знаете, что Ясуко еще не прибыл? Не слыхали, что его задержало?
– Нет, к сожалению. Я оставил три сообщения его секретарю в Киото, пытался договориться об интервью, и все, чего добился, – обещания, что он скоро со мной свяжется.
– Странно, – Она покусала губы, явно тревожась, но стараясь не омрачать разговор, – Надеюсь, с ним все в порядке. Мне говорили, он в начале года болел. Правда, он заверил устроителей, что будет, – видимо, считал, что выздоровел и может путешествовать.
Я заметил:
– Путешествие в Безгосударство – больше чем просто путешествие.
– В том-то и дело. Ему надо было притвориться членом «Смирись, наука!» и пробраться в зафрахтованный ими самолет.
– Скорее бы ему повезло с «Мистическим возрождением». Он объявил себя буддистом, и ему почти простили работу над ТВ. Пока он не напоминает, что когда-то написал: «„Дао физики" соотносится с дзеном так же, как тексты научного креационизма – с христианством».
Мосала потянулась размять шею, как будто разговор о путешествии вернул неприятные симптомы.
– Будь перелет короче, я бы взяла Пинду. Ей бы здесь понравилось. Она оставила бы меня слушать скучные лекции, а сама утащила отца исследовать рифы.
– Сколько ей?
