Я сунул два пальца в рот (без всякого результата) и проковылял в постель.
Нед Ландерс продвинулся дальше, чем любой гендерный мигрант, любой анархист, любой добровольный аутист.
И ведь почти добился своего. Вот что дало ему «видовое самосознание»: точное молекулярное определение Ч-слова… через которое он смог переступить, прежде чем обратить его против оставшихся.
Вот он, плод совершенного познания.
Джина погладила мне щеку, поцеловала нежно. Мы были в манчестерской лаборатории. Я – голый, она – одетая.
Она сказала:
– Полезай в сканер. Ради меня, а? Я хочу, чтобы мы стали ближе, много ближе, Эндрю. Значит, мне надо видеть, что творится в твоем мозгу.
Я полез было, потом испугался того, что Джина может узнать.
Она снова поцеловала меня:
– Не спорь. Если любишь меня, то заткнись и делай что говорят.
Она придавила мне плечи и закрыла дверцу. Я видел свое тело со стороны. Сканер был не просто сканер – он прошивал меня ультрафиолетовыми лазерными лучами. Я не чувствовал боли, но лучи безжалостно срывали слой за слоем живые ткани. Сперва кожу, затем мясо, потом тайны остались вокруг меня в трепетной алой дымке, потом дымка начала расходиться…
Мне приснилось, что я проснулся с криком.
В семь тридцать я интервьюировал Генри Буццо в одном из конференц-залов гостиницы. Он был обаятелен и красноречив, прирожденный актер, только никак не хотел говорить про Вайолет Мосалу, а все рвался рассказывать истории про великих покойников. «Разумеется, Стив Вайнберг[11]пытался доказать, что я ошибаюсь насчет гравитино, но я быстро вывел его на чистую воду…» Только ЗРИнет в разное время показала три полнометражных документальных фильма о Генри Буццо, но, видимо, он назвал еще не все имена и торопился выкрикнуть их в камеру, пока жив.
Я был настроен не благодушно – три часа сна после ночного звонка освежили как удар по батике. Я изображал восторг и вполсилы пытался перевести интервью в то русло, откуда потом удастся выловить что-нибудь полезное.
– Какое место в истории займет, по-вашему, создатель ТВ? Не будет ли это высшим выражением научного бессмертия?
Буццо вдруг начал противоречить самому себе:
– Нет никакого научного бессмертия. Даже для самых великих. Ньютон и Эйнштейн знамениты – но надолго ли? Шекспир, вероятно, переживет обоих. Может быть, даже Гитлер.
Мне не хватило духу обидеть старичка и сообщить, что эти имена давно не на слуху.
Я сказал:
– Теории Ньютона и Эйнштейна растворились в более общих. Вы уже высекли свое имя на промежуточной ТВ, но все создатели СОТП говорили в свое время, что это лишь ступень. Считаете ли вы, что новая ТВ станет окончательной?
Я не ожидал, что Буццо задумается. Он помолчал, потом ответил неуверенно:
– Может быть. Да, может. Я способен вообразить вселенную, в которую невозможно проникнуть глубже, в которой дальнейшие объяснения буквально физически невозможны. Но…
– Ваша ТВ описывает такую вселенную?
– Да. Но она может быть справедлива в одном отношении и неверна в другом. То же относится к работам Мосалы и Нисиде.
Я спросил кисло:
– Когда же мы это узнаем? Когда убедимся, что дошли до основания?
– Ну… Если я прав, то вы никогда не убедитесь в моей правоте. Моя ТВ не позволяет доказать ее окончательность и завершенность – даже если она и впрямь окончательная и завершенная, – Буццо ухмыльнулся, довольный, что оставит такое противоречивое наследство, – Сомнений в своей окончательности не оставит лишь такая ТВ, которая будет строиться на самом факте своей окончательности. Ньютона проглотили и переварили. Эйнштейна проглотили и переварили. Туда же через несколько дней отправится старая СОТП. Все это замкнутые системы и потому уязвимые. ТВ, которой бы это не грозило, должна активно защищаться сама: смотреть вовне и описывать не только Вселенную, но и всякую мыслимую альтернативную теорию – и явственно демонстрировать ее ложность.
Он бодро покачал головой.
– Однако ничего такого нам не предлагают. Если вы хотите абсолютной уверенности, то обратились не по адресу.
