Я шёл по кругу. Сражался. Падал. Поднимался. Иногда — успевал только добить. Иногда — убивал наперегонки с жующим окружением. Иногда — резал просто из страха. Не потому что мог. Потому что не мог не резать.
Рёбра ломались. Мясо жарилось на жаре фонаря. Дыра становилась пастью, жующей бетон и плоть.
И тогда пошли парные.
Сразу две.
Одна лезла сверху, другая снизу. Они не выжидали — просто рвались. Пасть на меня. Когти лап в потолок. Брызги слизи на лицо, на руки, в глаза.
Я ударил левую — она застыла.
Правую — не успел.
Меня повалили. Меня рвали. Меня кусали.
Я ударил ребром вбок. Ударил в морду. Ещё. Ещё. Мясо трещало. Зубы ломались. Слизь покрыла лицо — я не видел.
Но бил.
Пока не стихло.
— У… у-бит… — пробормотал я. Голос сорвался.
Я рухнул на колени. Блевал кровью. Лицо — это было просто каша. Под ногтями — чёрная слизь. Спина горела. Но я дышал.
И ещё одна лезла.
Я поднялся.
— ДАВАЙ! — заорал я в дыру. — ВСЕ! ВСЕ КО МНЕ, СУКИ!
В бою теряется время. Не остаётся места для цифр, часов, логики. Только бой. Только удар. Только смерть.
Я не помнил, сколько их убил. Пять? Десять? Двадцать? Может, больше. Иногда они не влазили. Иногда лезли через верх. Иногда отбрасывали одну, ещё живую, и влетала другая. Удары — как молоты. Лезвия — как продолжение рук.
Пока...
Трещина остановилась.
Бетон больше не падал. Дыра осталась прежней.
И твари не лезли.
Только чавканье снаружи. Слабое. Еле слышное. Как будто стая устала. Или насытилась.
А потом — хлопки крыльев.
И тишина.
Глухая, вязкая. Давящая.
Я стоял. Один. В крови. С ребром в руке. С лицом, вырезанным из боли.
Фонарик мигнул. Аккумулятор почти умер.
И тогда я увидел через дыру — рассвет. Тусклый луч из узкой щели между плитами. Тёплый. Почти нереальный.
Я рассмеялся.
— Утро…
И рухнул на пол, в мутную жижу из слизи, говна, крови и потрохов.
Минут пять я просто лежал в этой каше.
Потом кряхтя поднялся, нашел свой рюкзак, который плавал где-то в говне. Хорошо, что он не промокаемый.
Черт, да я по щиколотку уже проваливаясь!
И стал выбираться наружу.
Кое как удалось вылезти.
Упал на спину. Все тело болит. Спать хочется не выносимо. Глаза слипаются.
Хочется просто лечь и умереть.
Но нельзя!
Я поднялся на локтях не выпуская из рук клинок и ребро и осмотрелся.
Вокруг тоже месиво. Обглоданные туши куриц. Около двух десятков. Повсюду кости и потроха. Все залито кровищей и слизью.
Над дырой на высоте метра полтора висят карты.
- Пиздец... - Пробормотал я вставая.
Собрал карты и не глядя сунул в карман.
Мне бы отмыться. Меня сейчас любая тварь учует. В хибаре вряд-ли есть вода.
Значит либо идти в ближайший город, либо искать озеро.
Так, телефон.
Вытер кое как руки о траву и достал телефон из кармана.
Он тоже весь заляпан, но работает.
Как смог вытер и открыл карту.
Ага, рядом озеро, в километре и до городка ближайшего не далеко. Девять километров.
Озеро. Озеро звучит как мечта. Как ванна с пеной, только без пены, без ванны и с шансом, что в ней кто-то уже живёт. Типа тварей с жабрами, щупальцами и заниженной самооценкой.
Я кряхтя поднялся. Всё внутри зудело и гудело, как будто тело — это старая колонка с проводом, который вот-вот отвалится. Каждое движение — маленькая пытка. Но надо. Надо идти. Пока могу.
Телефон показал направление. Я махнул компасом в голове, пнул какую-то особенно жирную куриную голову и побрёл.
Кровь подсыхала на коже. Слизь липла к одежде. Пах я как бомж после вечеринки на бойне. Меня могли учуять с орбиты. Даже если на орбите сейчас только мухи.
Прошёл метров сто — захотелось сдохнуть.
Прошёл ещё — привык.
Потом ноги начали идти сами. Как будто мозг отдал командование коленям и ушёл в отпуск.
Озеро было ближе, чем казалось.
Пролез через кусты — и вот оно. Тихое. Мутное. Как старое зеркало в доме бабки-шаманки. Пар поднимается. На поверхности — ни одной волны. Только я и вода.
Я медленно разделся. То есть как — срывал с себя всё, что отлипало. Шмотки издавали звуки, как будто я разделывал леденец из гноя. Всё летело в сторону.
Остался в трусах.
Сделал вдох. И шагнул в воду.
Холодно. Сначала — до мурашек. Потом — до хруста. Но через минуту тело решило, что либо согреется, либо сдохнет. А я не дал ему времени выбирать.
Смывал всё. Слизи — ведро. Крови — два. Где-то под лопаткой засох кусок кишки, судя по всему, не моей. Лицо жгло. Глаза резало. Но я мылся. Как будто мог отмыть не только тело, но и всю эту ночь. Всю боль. Всю грязь внутри.
Отмыл рюкзак. Хорошо, что не промокающий.
И вот — стою по пояс в воде. Смотрю на отражение. Усталое, хреново побритое чучело с глазами, в которых плескалась война. Кажется седина появилась. Опять...
Итак усы уже седые, как и часть бороды. Теперь и вески уже поседели за прошлые сутки.
— Ну, живой, значит, — хрипло сказал я своему отражению.
Оно не ответило. Правильно. Мы оба знали: если заговорит — это уже клиника.
Вышел. Стал сушиться на ветру. Всё равно — мокрый, холодный, но как будто чище. Как будто снова стал человеком, а не машиной для убоя.
Сел на камень. Достал карты. Посмотрел.
И тут началось самое интересное.
