Я уже был внутри. Город — ещё не разрушен. Но он уже не жилой.
Улицы Читтаделлы были слишком тихими.
Я ехал по пустому центру. Вдали, за стенами, торчал шпиль церкви. На площади перед ним стояли люди. Не солдаты. Без формы, но с оружием. Палки, обрезы, самодельные щиты.
Центр площади — очищен. Каменная плита вымыта. Как под сцену. У основания ступеней стоял священник. Чёрная ряса, распахнута. На груди — крест из ржавого железа, огромный, почти в ладонь. Глаза — светлые, бледные. Никаких сомнений.
Я вышел из машины. Оставил дверь открытой.
– Говори по-английски. – Сразу сказал я.
— Ты не похож на чиновника, — сказал он на английском. Голос — уверенный. Внятный. — Не в костюме. Без бумаг. Даже не спросил, можно ли войти.
— Не за этим приехал.
Он кивнул.
— Мы знаем. Мы все знаем. Видим, кто ты. Какой уровень у тебя. Он от тебя идёт — как жар от печи. Те, кто стоит рядом, ощущают. Даже если не понимают — чувствуют. Ты не посланец. Не наблюдатель.
Он сделал шаг вперёд.
— Ты — тот, кого посылают, когда разговоры закончились. Когда мир больше не нужен. Когда хотят резни.
Я молчал. Он продолжил:
— Значит, нас списали. В штабе. В министерствах. В их свитках. Пропала связь — и всё. Значит, не было приказа поговорить. Только проверить. Только зачистить.
— Я не начинал. Но могу закончить.
Он усмехнулся.
— Угрожаешь? Тут, перед храмом?
— Предупреждаю.
— Как зверь перед прыжком?
— Как человек перед работой.
Он кивнул. Тихо.
— Тогда слушай. Мы не банды. Мы не шайка. Мы — те, кто остался, когда ушли остальные. Пока ваши карабинеры жались в отделениях, мы хоронили людей. Клали тела в ямы. Молились. За упокой. За порядок. И потом поняли — мёртвые не встанут. Но живые — могут выбрать. И выбрали нас.
— С автоматами?
— С верой.
– Ваша вера ложна. Вашего Бога нет и никогда не было.
– Ты просто не знаешь. Не понимаешь. – Покачал он головой.
Он поднял руки. Люди на площади начали подходить ближе. Не бежали. Просто шли. Медленно. Уверенно.
– Чего ты хочешь?
– Здесь должны быть карабинеры. Я их забираю.
— Они были карабинерами. Теперь — просто люди. Без присяги. Без страны. Без веры.
— У них своя вера. Своя присяга.
— Тогда пусть молятся, когда их поведут. Но ты хочешь этого, правда? Хочешь вытащить их. Не потому что ты добрый. А потому что тебе сказали.
Я кивнул.
— Так и есть.
— Тогда у нас нет диалога.
— Он и не нужен.
Он помолчал. Посмотрел на меня. Окинул взглядом остальных.
– Я вижу тебя. Вижу тебя на сквозь. Вижу твою запятнанную душу. Ты убивал. Много. Твои руки не просто по локоть в крови. Ты весь в ней, по уши. Войди в Храм и покайся во грехах. Бог отпустит. Он все простит. Очистит твою душу. Ты грешен. Очень грешен. Тебе необходимо очищение. Лишь оно спасет твою душу.
Люди стали помалу идти в мою сторону. Беря в полукольцо.
– Я делал, как делали другие. Как другие понуждали меня. Ибо всякий принадлежит другому и всякий другим владеет. А потому не смей стоять и судить меня.
Начала вскипать злость. Помалу, совсем немного. Но я стоял и смотрел на него. Чёртовы фанатики. Терпеть ненавижу.
Он сделал шаг вперёд. Теперь стоял в пяти метрах. Люди сзади остановились.
— Останься. Ты силён. Сильнее любого из нас. Даже сильнее тех, кого мы встречали в последних днях. Мы не знаем, откуда ты, но ты уже не из тех, кто бегает. Ты — тот, кто ломает.
Он замолчал. На секунду. Только на секунду.
Я видел, как его пальцы слегка дрогнули. Жест почти незаметный. Но после этого люди начали приближаться. Уже не просто «окружение». Уже —
Он снова заговорил:
— Ты пришёл с оружием, с тенью на душе, с гордыней в сердце. Но ты всё ещё человек. Не демон. Не чудище. И человек может быть прощён. Бог велик. Он простит даже тебя. Если ты сдашь оружие и склонишь колени — начнётся очищение. Настоящее. Боль — будет. Но за ней — свобода.
— Нет, — сказал я. — Только пули.
— Тогда... ты выбрал сам.
Он сделал шаг назад.
Я уже знал, что это значит.
— Возьмите его! — выкрикнул он. — Во имя очищения!
Сразу — всплеск звука. Не крик — удар. Толпа рванула. Один выстрел. Второй. Пули звенят по асфальту. Кто с оружие, кто с арматурой, палкой.
Я успел убить двоих до того, как остальные дошли.
Первому — щупальце в грудь, пронесло насквозь, труп повалился. Второму — под дых, сжало, согнулось и вырвало мясо. Грубо. Без крика.
Дальше не было времени.
Пули пошли плотнее. Кто-то схватил меня за плечо — я ударил локтем, вывернул руку, добил щупальцем в шею. Вторая волна уже лезла со стороны колонн. Обрез, топор, ножи, крики.
Я побежал.
Прямо. Под огнём. Щупальца — четыре. Две прикрывали спину, как щит. Пули били по ним — редко, но гулко. Как по металлу. Отдача в позвоночник, но держит.
Никого не жалею.
На ходу выстрелил щупальцем — как копьём — идущему сбоку в живот. Пробило, повалился. Впереди — низкий балкон, подпорка. Рывок. Щупальце — в край стены. Подтянулся. Взлетел.
Дом. Крыша.
Ветер. Пыль.
Подо мной — площадь. Фигуры бегают. Кричат. Несколько стреляют. Пули свистят мимо, одна рикошетит от стены. Я бегу по шиферу, не останавливаясь.
