- Ну, ну, смотри! - предупреждал Петька. - Удерут, ответишь за них...
Августовское солнце немилосердно палило. Максим, Ларион и Артамошка ехали в одном ряду в средине своей четвертой сотни. Японские карабины за плечами так раскалились, что к ним нельзя было притронуться. Казаки обливались потом, кони тяжело дышали. Сбоку сотни гарцевал на рыжем породистом коне вахмистр Поляков в белой гимнастерке и время от времени орал:
- Гляди веселей! Носом землю не клевать, голов не вешать!
Поравнявшись с мунгаловцами, он спросил:
- Ну, чего приуныли?
- Карабинки спины насквозь прожгли. Мочи нет терпеть. Разреши, господин вахмистр, на седла их повесить, - обратился к нему Максим.
- Самолично не могу. Доложу вашу просьбу командиру сотни. - И он поскакал вперед, где ехал на сером коне есаул Кровинский, пьяница и наркоман, любитель игры на губных гармошках. Больше десятка таких гармошек, отобранных у военнопленных австрийцев и немцев в Березовском концлагере, комендантом которого он был, возил Кровинский в переметных сумах своего седла.
Вернувшись от Кровинского, Поляков разрешил повесить карабины на передние луки седел, а потом приказал:
- Пестов, Коноплев и Вологдин, ко мне! Живо!
Мунгаловцы покинули строй, подъехали к Полякову. Он, весело ухмыляясь, сказал:
- Нечего пыль в колонне глотать. Решил я вас избавить от этого. Поедете у меня в боковой дозор. Всех, кого увидите, ловите и доставляйте в штаб. Это приказ самого. Понятно?
- Понятно, господин вахмистр! - откозырял ему довольный Максим и рявкнул: - Коноплев и Вологдин, за мной!
Дав коню поводья, понесся он к желтым увалам справа от дороги. Ларион и Артамошка поскакали следом за ним, на скаку заряжая карабины.
Когда удалились от колонны примерно на версту и поехали шагом, Максим согнал с лица улыбку, озабоченно сказал:
- Удружил, сволочь вахмистр. Он думает, что добро нам сделал, а может получиться наоборот.
- Это почему же? - недоуменно спросил Ларион.
- Да ведь поход-то, видать, не шуточный. Сроду мы с такими строгостями не хаживали. Раз отдал фон барон приказ задерживать всех встречных и поперечных, значит, хочет куда-то врасплох нагрянуть.
- А ты ничего не разнюхал?
- У кого же я разнюхаю, чудак ты этакий! Об этом, пожалуй, и господа офицеры не знают.
- Слушай, Максим! - обратился к нему Артамошка. - А ведь это для нас ловкий случай домой смыться. Пока хватятся, мы с полсотни верст проскачем. Черта два нас догонишь.
- Правильно! - поддержал его Ларион. - А то туда загонят, где Макар телят не пас.
- Экие вы шустрые! - усмехнулся Максим. - Думаете, раз-два - и дело в шляпе? А подумали о том, что дома нас ждет? Приедем, а там партизаны. Спросят с нас за все, будьте уверены. Унгерновцев они не шибко обожают.
- Мы унгерновцы-то из-под палки.
- Под горячую руку об этом не спросят. В один момент головы срубят. Пока вконец не припекло, давайте поболтаемся у барона, чтобы ему с вина сгореть...
Долго ехали молча, оглядывая утопавшую в жарком мареве невеселую степь. Потом Максим неожиданно воскликнул:
- И что это за жизнь собачья! Никак не поживешь в свое удовольствие. Не было у меня такого дня, когда бы я сам себе хозяином был. Вечно кто-нибудь над душой стоит и распоряжается, с какой ноги тебе вставать, с какой ложиться. Прожил я тридцать лет, а командиров гад собой столысо перевидал, что не сосчитаешь. Раньше командовали мной отец с дедушкой. С утра до вечера, бывало, только и слышишь: "Максим, туда! Макся, сюда! Сделай одно, сделай другое!" А чуть провинился, недоглядел там или недоделал чего, отлупить норовят ремнем или палкой. Думал я тогда, что у царя на службе лучше будет. Да куда там! Кормили меня оплеухами и подзатыльниками их благородия так, что искры из глаз сыпались, три года на Кавказском фронте вшей в окопах кормил, каждый день смерти в глаза глядел. От этого, как началась революция, я вместе со всеми пел:
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног.
Петь-то пел, а не отряхнул. Вернулся полк с фронта в Читу, и начали нашего брата большевистские агитаторы распекать, чтобы поехали мы Семенова бить. Полк почти в полном составе тогда на новую войну пошел, а я отстал от него и домой тайком махнул. Не терпелось с родными повидаться, мирной жизнью пожить. Это и была самая большая промашка в моей жизни. Через это очутился я потом вместе с богачами в станичной дружине. После в Четырнадцатый полк меня перевели. Пожалел я там безвинного арестованного, отпустил на все четыре стороны и сказал командиру, что убежал он. Приговорили меня к пятидесяти плетям. Не захотел я ходить поротым и махнул к Унгерну. Задницу от плетей уберег, а жизнь свою вконец запутал... Кто такой этот наш фон барон? Самый чистокровный немчура. А я у него служу и со своими русскими воюю...
- Чего же ты прильнул к нему? - спросил Ларион. - Давай в самом деле сматываться.
- Боязно, паря. Тут я все-таки живой, а там зараз в могилевскую отправят... Эх, да что толковать об этом! Сейчас надо о другом думать.
- О чем?
